Музыка теней

боевые шрамы. Гилрой несмело шагнул в их сторону.
– Я отец Гилрой.
Броди к заметил, что монаха бьет дрожь, а лицо покрыто мертвенной бледностью.
– Мы не причиним тебе вреда, монах, – сказал Бродик.
– Я вождь Макхью, – представился Кольм.
Гилрой кивнул:
– Да, вы с братом похожи.
– А я вождь Бьюкенен.
Монах нашел в себе силы улыбнуться, глядя на Бродика:
– Да, я знаю. Вы дикий Бьюкенен.
– Как ты назвал меня? – Он скорее удивился, чем разгневался.
– Она назвала вас диким Бьюкененом.
Бродик приподнял бровь:
– Кто назвал меня так?
– Леди Габриела, – ответил монах. – Разве вы не знаете, кто она? – Он поспешил объяснить: – Она дочь барона Джеффри из Уэллингшира, они родственники вашей жены.
Хорошее настроение Бродика испарилось. Ему все время напоминали о его английской родне. Это было унизительно.
– Мне нужно задать тебе несколько вопросов, – нетерпеливо сказал Кольм.
– Да?
– Насколько я понимаю, это ты ухаживал за моим братом, когда его принесли сюда?
– Нет, не я. Я не обучен врачеванию. Это отец Франклин выходил Лайама, а я помогал, чем мог. Его раны были ужасны, и признаю, к своему стыду, какое-то время я думал, что он не выживет.
Кольм кивнул.
– Кто привел его сюда?
– Я не могу сказать.
Кольм наклонил голову и некоторое время смотрел на Гилроя.
– Не можешь или не хочешь?
– Не могу. – Гилрой смотрел в глаза вождю, ведь он говорил правду. Он не мог сказать, потому что дал обещание леди Габриеле хранить тайну. Он не знал, почему она хотела сохранить в секрете свое участие в этой истории, но уважал ее волю.
Расспросы продолжались, но Гилрой понимал, что вождь Макхью не верит ему, потому что он возвращался к одному и тому же: как Лайам попал в аббатство.
– А кто-нибудь еще мог видеть, как Лайама сюда доставили? – спросил Бродик.
– Не думаю. Я старался сделать все, чтобы сохранить в тайне его пребывание здесь.
– Ты сам поднял его и занес в монастырь? – спросил Кольм, скрестив руки на груди в ожидании ответа.
Гилрой почувствовал себя дурно. Что ему делать? Чтобы сдержать данное обещание, ему придется соврать вождю. Как нехорошо. Жаль, он не может поговорить со своим исповедником, ведь он даже не мог сказать, какой именно грех он собирается совершить. Не смертный ли грех он берет на душу, или сие прегрешение ему простится? Нет, не может это быть смертным грехом, ведь не человека же он убил. И все же грех есть грех.
Гилрой попал в затруднительное положение и не знал, как из него выбраться.
– А что, если я скажу, что мог поднять его и занести внутрь?
Кольм посмотрел на Бродика:
– Он пошутил?
Бродик покачал головой:
– Похоже, что нет.
Гилрой спросил:
– А что, если я скажу, что не помню?
Кольм не скрывал своего раздражения:
– Ты не помнишь, как поднимал человека, который тяжелее тебя минимум вдвое? Такой подвиг не забывается.
Гилрой понурился. Он оставил попытки перехитрить их.
– Простите вождь, но больше я ничего не могу вам сказать. Я дал слово хранить молчание и сдержу его.
Кольм был вне себя.
– Ты дал слово человеку, который едва не убил моего брата?
– Нет, не давал. Я понятия не имею, кто были эти ужасные люди. Я бы не стал покрывать их, даже если бы они пришли ко мне на исповедь. – Он торопливо поднял руки. – И никто из них мне не исповедовался. Клянусь, я о них ничего не знаю. Я также не знаю, что случилось с вашим братом. Я лишь видел последствия их злодеяния.
Внимание Бродика привлек шум во дворе. Один из воинов Бьюкененов подозвал его:
– Там внизу неприятности.
Один из людей Макхью перегнулся через парапет.
– Ты должен взглянуть на это, вождь, – сказал он Кольму.
– Какое мне дело до англичан и их проблем? – спросил Бродик, подходя к парапету.
– Неприятности удочери барона Джеффри.

Габриела направлялась во внутренний двор монастыря. Она хотела как можно скорее закончить встречу и отправиться домой. Настоятель семенил следом, а она шла мимо келий, маленькой часовни и примыкавшей к ней пекарне. Она уже подходила к воротам, выходящим во двор, когда заметила женщину, наблюдавшую за ней. Габриела кивнула ей и улыбнулась, но ответа не получила. В выражении лица женщины сквозило отвращение, а маленькие, как у хорька, глазки источали ненависть.
Габриела от удивления остановилась как вкопанная. Несмотря на то что раньше они не встречались, Габриела все же догадывалась, кто это. Такое можно было ожидать только от Монро.