Мы из спецназа. Лагерь

вышла из машины, а там воробьи сидели на чьем-то балконе. Никто и глазом моргнуть не успел, как она выхватила шпалер и давай по ним садить. Какой-то дедуля базлать начал, палочкой замахал, — она и его положила. И это, прикинь, средь бела дня — да еще в центре города! А там ведь еще двор, детская площадка, скверик. Сколько народу могла загасить, если бы наши пацаны не увезли ее.
— Ну, не знаю. Она ведь женщина, а у женщин бывают бзики…
— Она — не женщина! — взрычал Сильвер, и скрюченный его палец яростно закачался перед лицом Зимина. — Заруби себе это на носу! Она — кто угодно, но не женщина! Если хочешь знать, эта лярва пятнашку отмотала на зонах. Пятнашку, вкуриваешь! Считай, вот с такусеньких лет по колониям шлялась. Тут не всякий здоровый жлоб выдержит, а она только крепче стала. В зале своем штангу тягает, по боксерской груше стучит, в авторалли даже разок участвовала.
— Ну, если авторалли, это серьезно…
— А ты не скалься, умник! Лучше вокруг посмотри! Это ведь тоже все ее игрушка!
— Ты про что?
— Про лагерь, конечно… Или ты решил, что она детишек любит? Решил, что сироток решила подкармливать?
— Разве нет?
Запрокинув голову, завхоз сипло расхохотался. В грязном полупустом помещении смех его звучал странно и зловеще.
— Да она ж воли, в натуре, не видела. Ты сам соображай! И свободная жизнь этой шакалихе по барабану! Не нужна она ей, понимаешь? Вот и упросила Папу сварганить себе подобие зоны — то, что, значит, удобнее и привычнее.
— Странно… Я другое про нее слышал.
— Что ты слышал?
— А то, что отделы по делам несовершеннолетних молятся на нее. Лагерей-то оздоровительных не хватает, а она, считай, из ничего лагерь создала. Босяков бесприютных собирает, путевки практически за так раздает.
— Вот именно, что за так! Или не знаешь, как в тюрягах это твое «так» истолковывается?
— А здесь-то это причем?
— Да при том самом! Собирает она… — Сильвер фыркнул. — Ты шнифты-то протри! Каких босяков, какой лагерь?! Это ж зона натуральная! А она еще и бабки на этом умудряется наваривать! Ладно хоть колючкой догадалась не опутывать территорию.
Зимин скрестил на груди руки, раздумчиво качнулся на шатком табурете.
— Что же получается? Значит, детишки ей нужны для отвода глаз?
— А вот шиш тебе! — завхоз снова показал Стасу кукиш. — Здесь, паря, все продумано до мелочей! И детишки тоже исполняют свою положенную функцию.
— Какую еще функцию?
— А вот не скажу! — Сильвер в очередной раз врезал по столу кулаком, заставив подпрыгнуть наполненные водкой стаканы. Стас едва успел подхватить падающую бутылку.
— Вижу, крепко ты ее ненавидишь. — Зимин мельком покосился на часы. До десяти оставалось совсем немного. — Чем же она так тебя напугала?
— А эта стерва всегда придумает чем напугать. Это ты у нее еще непуганый, но погоди, придет время — и тебя подцепят на крюк.
— Так подскажи, может, я увернусь.
— А я тебе с самого начала подсказывал. Линять надо было! Пока не поздно. А сейчас ты уже на крючке. Опять же флюгер им твой понравился. Значит, просто так уже не слиняешь.
— Выходит, она здесь самая главная?
Завхоз серьезно усмехнулся, но от подробного ответа воздержался. Лицо его отяжелело и набрякло, жутковатый шрам на месте отсутствующего глаза приобрел синюшный оттенок.
— Ладно, если она главная, то какова роль Папы? — продолжать пытать Зимин.
Физиономию Сильвера перекосило. Ясно было, что говорить ему совершенно не хочется, однако и долгая молчанка, судя по всему, допекла этого человека.
— Папа — это вывеска. — Устало проговорил он. — Старая, покосившаяся, но вывеска. Когда-то был авторитетным вором, права аж по всей России качал, смотрящим советы давал, а теперь обычный старикан.
— Обычный?
— Ну, не совсем обычный. Воры — они и в почтенном возрасте авторитетом пользуются. Но на молодняк нынешний Папа крепко обижен. Потому и сидит на приколе, в сходках практически не участвует, все мечтает о возвращении старых времен.
— А силы-то у него есть?
— Ты о чем? О бабках?
— И бабках, и дедках…
— Есть, не сомневайся, — Сильвер усмехнулся. — И капиталы имеются, и связи надежные. Ну, а Любаша при нем вроде цепного пса — гавкает, на кого требуется, а кого и в постель затаскивает.
— И ей это нравится?
— А ты как думал! Тем паче, что эта прошмандовка не ради миллионов живет.
— Ради чего же?
— Да ради матки своей бешеной! — фыркнул Сильвер. — Ради жратвы сладкой и ради ощущений! Уж в этом, можешь мне поверить, она толк знает. И водочке в свое время радовалась, и наркоту пробовала, и еще три десятка удовольствий успела перебрать. Теперь вот решила