Мы из спецназа. Поединок

бы не спешил с устранением. Но заказ есть заказ, и уже на следующий день труп говорливого мужичка вылавливали в полноводной Дуэро…
Так или иначе, но гибкое кривляние девочки на помосте не производило на Лумаря особенного впечатления. Видывал, как говорится, и интереснее, и симпатичнее. А вот Лешик глядел на гимнасточку не отрываясь и даже слюну, лопушок такой, с подбородка пустил.
— Что, нравится?
— Да уж, шмарочка из клевых… — Лешик судорожно сглотнул. — Зря мы той выдре не вдули. Все бы выложила как миленькая!
— А она и так выложила все, что знала.
За столиком шевельнулся Гутя:
— Ты что, реально ее в долю берешь?
— Беру или не беру — другой вопрос. Главное — пообещать. Ты, Гутя, пойми, жертве до последнего надо оставлять надежду. Пока человечек надеется, он на тебя пашет. А прижмешь его к стенке, объяснишь реальный расклад, он тебе в горло вцепится. Вы, суслики, молодые еще. Главной правды не знаете.
— Какой еще правды?
— А такой. Миром правят два чувства — страх и любовь к деньгам. Поэтому хочешь смарьяжить человечка, прежде на глот его возьми, напугай как следует, а после бабок предложи. И тогда он сам оправдает для себя любую подляну. — Лумарь даже подивился, какие ровные да гладкие у него получаются фразы. Безусловно, сказывалась школа Шмеля. — Бояться задарма, суслики, мало кто желает, а вот за бабульки — охотники всегда находятся.
Музыка заиграла энергичнее, и, изображая возбужденную змею, дама у шеста ускорила свои незамысловатые па.
— Во шалава! — Лешик даже чуть привстал. — Мне бы на оттопырку сотняжечку, а? Не могу больше терпеть.
— Держи, торопыга. — Лумарь бросил ему через стол сотенную купюру. — А то ведь не успокоишься.
— А где искать-то? На улице, что ли?
— Зачем же. Подойди к тому типчику, попроси пригласить дамочку в приват-кабинку.
Схватив купюру, Лешик немед
ленно скрылся. Не теряя времени, Гутя тут же придвинулся со стулом ближе.
— Слышь, босс, насчет камушков это реальный базар? Больно уж круглые цифры.
— Цифры круглыми, Гутя, не бывают. Круглыми бывают только дураки.
— А рынок? Ты что, в натуре, думаешь, что нам его отдадут? Там же чернореченская бригада. И Поп у них главный. Не в законе, правда, но из тертых.
Лумарь брезгливо посмотрел на помощничка.
— Мне, шмурик, что поп, что попадья. Ты их на свой аршин меришь, а я на свой.
— Так это… — Гутя нервно пошевелил плечами. — Интересно же. Мы ведь тоже рискуем.
— Рискует тот, кому есть чем рисковать, — внушительно произнес Лумарь. — А тебе чем рисковать? Жизнью? Так у тебя ее никогда и не было. То, как ты, Гутя, живешь, надо в фильмах-ужастиках показывать. Потому как это не жизнь, а полная зола. Сдохнешь, не велика и беда.
— Что-то не больно охота подыхать.
— Это тебе только кажется. Всем так кажется поначалу. А как помрут, так и успокаиваются. Туда, Гутя, — Лумарь загадочно изобразил пальцами и искоса глянул вверх, — дорожка быстрая и прямая. Уж поверь мне, быстрее, чем на лифте.
Поежившись, Гутя покосился в сторону сцены, на которой танцевали полуобнаженные дамочки. Разговор явно не шел ему на пользу, вожделение начисто пропало.
— Как там с садом? Устроилось?
Гутя кивнул:
— Я туда Шкворика прописал. Четыреста рэ в месяц плюс одежка. Ну и огород, понятно. Дед, что там работал, говорит: спокойнее стало. Разве что наркоши лазят да бомжи. Но я так понимаю, он с ними даже не связывался. Сидел в своей норе и в ус не дул.
— Наркоши? — Лумарь удивился. — Интересно. Им-то что там нужно?
— Ну… Летом коноплю с маком собирали, а сейчас просто избенки шерстят. Бомжи жратву ищут, а эти все подряд гребут — что-то потом продают, что-то на дурь выменивают.
— Значит, говоришь, лазят… — задумчиво протянул Лумарь. — Это хорошо. Лазить отучим, заодно и пацанов наших на вшивость проверим. Шлепнуть бомжика — тоже штука не простая.
И снова от мутной этой фразы Гуте стало не по себе. Неловко поднявшись, он пробормотал:
— Пойду отолью, что ли…
Снисходительно кивнув, Лумарь снова взглянул на танцующую девицу. Дамочка особого исступления не изображала, явно берегла силы для следующих номеров. Впрочем, в отличие от большинства своих коллег, танцевала она со вкусом, не допуская бульварной вульгарщины, явно выдавая балетную школу. Лумарь мало что в этом понимал, однако профессионализм чувствовал нутром. Так чувствуют бойцы опыт и силу ступающего по рингу противника. А потому, поймав взгляд танцорши, Лумарь покачал головой и показал большой палец. Танцовщица улыбнулась и быстро отвела глаза.
Достав из портмоне еще одну стодолларовую купюру, Лумарь написал поверх американского