Мы странно встретились

В свободное от этих занятий время Северьян крутился в конюшне, возился с лошадьми, которых очень любил и всерьез считал гораздо лучше людей, мог шутя починить упряжь, залатать сапог, перекрыть крышу, положить клепку на самовар и открыть ногтем огромный замок на клети с картошкой, потерявшийся ключ от которого три дня искали всей усадьбой, да так и не нашли. Казалось, не было такой вещи на свете, которой не умел бы этот черномазый парень с раскосыми и наглыми глазами. В усадьбе к нему быстро привыкли, хотя и косились с недоверием, хорошо зная историю, благодаря которой Северьян оказался здесь. Но Северьяну на косые взгляды было наплевать, равно как и на всех обитателей усадьбы. С некоторым почтением он относился лишь к молодому барину, но Владимир не обольщался на этот счет, считая это уважение притворным.
Ближе к осени Северьян сказал:
— Что ж, Владимир Дмитрич, хорошо у тебя, но надо и честь знать. Пора мне сваливать отсюда.
Владимир сам не ожидал, что так сильно огорчится, услышав это.
— Зачем тебе уходить, дурак? Да еще на зиму глядя?
— Так ведь и вы тож уезжаете, — с досадой сказал Северьян, глядя вниз, на свои облепленные соломой и дегтем босые ноги. — Вам в Москву, в ваше юнкарьское, а я тут кому нужен? В первый же день за ворота выкинут. А то еще хужей — исправнику сдадут. Нет уж, Владимир Дмитрич, не согласный я.
Поразмыслив, Владимир решил, что парень прав, и с искренним сожалением сказал:
— Жаль, что так получается. Я к тебе привык. Видит бог, если б не отец, а я тут хозяином был, — никто бы и слова не пикнул. А меня Фролыч, правда твоя, не послушает. Что ж… держи вот на путь-дорогу, да спасибо за науку.
— Много даешь, барин… — растерялся Северьян, комкая в руке десять рублей.
— Много не мало. Прощай.
Вечером Северьян, ни с кем не простившись, но и не прихватив ничего из барского имущества, как ожидал Фролыч, ушел из усадьбы. На другой день Владимир уехал в Москву.
В один из первых же дней пребывания в училище Владимира вызвали вниз, в гостевую, где, как сказал служитель, его дожидался «человек из усадьбы батюшкиной». Встревоженный Владимир сломя голову помчался в гостевую: неожиданный визит из Раздольного означал, скорее всего, то, что в имении что-то случилось. Он ворвался, гремя сапогами, в круглую темноватую комнату — и замер от изумления: на полу, сложив ноги по-турецки, сидел Северьян и нахально его разглядывал.
— Наше почтенье, барин… — ухмыльнулся он, ловко вскакивая на ноги и изображая поклон. — Вот, зашел повидаться, а то…
Договорить он не успел: Владимир налетел на него и сжал в объятиях.
— Северьян! Так ты не ушел! Какой молодец, ну, давай рассказывай! Как ты? Где ты? Есть хочешь? Деньги тебе нужны?!
— А я-то думал, что это вы шамать хотите… — проворчал Северьян, аккуратно выматывая из тряпицы полкалача с колбасой и соленые огурцы. — Знаем мы казенный-то харч, сами трескали… Начальство-то сильно ворует, аль и вам остается? Вы жуйте, жуйте, я снедал сегодни…
Дважды приглашать не пришлось: Владимир, здоровый двадцатилетний организм которого требовал пищи постоянно, с жадностью накинулся на принесенную еду. Северьян наблюдал за ним с усмешкой, но в узких глазах пряталось что-то незнакомое, теплое.
— Где ты живешь? — невнятно, с набитым калачом ртом спросил Владимир.
— На Хитровке, — пожал плечами Северьян. — Царские места, в ночлежке — пятак за ночь, и никто не беспокоит…
— Но там опасно!
Северьян заржал, и Владимир, смутившись, сердито добавил:
— Что, и работа есть?
— Какая наша работа… — закатил бедовые глаза Северьян. — Так, по мелочам, чтобы бога не гневить…
— Слушай, ты поосторожнее, — серьезно сказал Владимир, проглатывая последний кусок соленой, жесткой колбасы. — Если тебя поймают, то я, разумеется, ничего не смогу сделать, а так… потерпи до лета. Летом я получу распределение и уеду на службу, а ты, если хочешь, поедешь со мной. Поедешь, Северьян?
Северьян аккуратно сложил тряпицу, сунул ее за пазуху, встал и тронулся к дверям. Уже на пороге посмотрел на Владимира и спокойно, как о само собой разумеющемся, сказал:
— Знамо дело, поеду. Только уж в Сибирь не рас-пе-ре-деляйтесь, комарья там, будь оно неладно, злей волков… А я уж не попадусь, будьте покойны. Не таковский.
Слово свое Северьян сдержал и за всю зиму ни разу не оказался в полиции. По выходным дням он неизменно торчал в гостевой со свертком еды, которую они уминали наперегонки вдвоем с Владимиром. На прощанье Владимир всучивал ему деньги — часть небольшого капитала, который изредка посылал ему Фролыч. Сначала Северьян отмахивался и уверял, что может и своими поделиться с барином, потом, видя,