Мы странно встретились

занявшего целый стол и состоящего из мамаши и выводка разновозрастных дочерей. — Чего ты, как босяк, без сапог скачешь?
— Как же, буду я сапоги по здешним грязям трепать, — беспечно ответил Северьян, вываливая на стол бублики и тут же суя под мышки замерзшие руки. — Ништо, пока побегаем и так, не велики графья… Ну что, Владимир Дмитрич, не нашлась невеста ваша?
— Она мне не невеста, дурак, — машинально и в который раз сказал Владимир. Северьян только скорчил гримасу: с того самого происшествия под Юхновом он именовал Софью Грешневу не иначе как «невестой вашей милости», и Владимиру уже надоело с ним спорить. Но Северьян продолжал выжидающе разглядывать его своими узкими глазами, и Владимир был вынужден ответить:
— Нет, ее здесь нет. И труппа в театре другая, не чаевская.
— Вот тебе, бабушка… — расстроился Северьян. — А Чаев-то наш где?
— Не знаю. Говорят, часть труппы поехала по ангажементу в Тулу, еще несколько человек — в Нижний…
— Куда же мы-то подадимся? — озадачился Северьян. Владимир не ответил, продолжая смотреть в окно, на пестрящие темноту полосы снега. Северьян прошелся вдоль стола, мягко ступая по деревянному, скользкому полу босыми ногами, съел бублик, запил остывшим чаем из стакана Владимира и задумчиво сказал:
— Сколько ж мы так будем-то, Владимир Дмитрич? Театров много, антры… прынеров — еще больше. Кто знает, куда она подалась? А может, вовсе передумала вас слушаться, вместо театра к родне какой поехала, наверняка ведь имеется где-то. Где же ее теперь сыщешь? А вон зима на носу, не сегодня-завтра снег падет. Может, нам назад, к Мартемьянову?.. Просил ведь оставаться, хоть перезимуем.
— Я тебя не держу, — сухо сказал Владимир. — Хочешь — поезжай.
Северьян обиженно засопел и уселся на лавку у стены, всем видом демонстрируя смертельное оскорбление. Уговаривать его Владимиру не хотелось, хотя Северьян по всем статьям был прав: Россия велика, и по ее путям-дорогам бродит несчитаное количество бродячих театральных трупп. Где, в какой из них оказалась Софья Грешнева, которая так же, как и они, вероятно, не застала в Калуге Чаева? И в театре ли она вообще? И найдет ли он ее теперь когда-нибудь?
С купцом Мартемьяновым они расстались месяц назад, в Астрахани, в такой же, как эта, темной, запущенной, полной клопов гостинице. Дела Федора Пантелеевича и на Макарьевской ярмарке, и в Астрахани, на рыбных промыслах, давно закончились, и, насколько знал Владимир, очень удачно, но купца это, кажется, не радовало. Он ходил сердитый, почти ни с кем не разговаривал, очень мало, против обыкновения, пил. Часто, бросая дела на Владимира или старшего приказчика, уезжал куда-то из города и возвращался потемневшим и забывшим все слова, кроме ругательных. Ни приказчики, ни Владимир не знали, что означают эти непонятные отъезды, но Северьян, незаметно увязавшийся однажды вслед за купцом, озабоченно доложил Владимиру:
— В город ездили, спрашивали всех про девицу Софью Грешневу.
— Как — спрашивал?! — поразился Владимир. — Откуда же он может знать?!.
— Я так думаю, что не поверил он нам с вами, — спокойно сказал Северьян. — Али решил, что она и нас обдурила. Одежу, мол, свою на берегу бросила, а сама в другой ушла. Я-то ведь тож прикидывал, что уж больно эта наша задумка худо слатана. Человек, ежели топиться вздумает, одежу скидавать не станет — зачем? Прямо в чем есть и сигает… А видать, крепко барышня его зацепила! Не хужей, чем вас…
Отвечать Владимир ему не стал, но в тот же вечер, встретившись с Мартемьяновым за самоваром, сказал купцу:
— Федор Пантелеевич, я ухожу.
Мартемьянов молча, вопросительно и, как показалось Владимиру, недобро посмотрел на него, отхлебнул из стакана, ничего не сказал. Молчал и Владимир. Подошедший половой подал ему дымящийся стакан чаю, вчерашний калач. Владимир уже принялся за еду, когда Мартемьянов спросил:
— Что ж так? Я думал, Владимир Дмитрич, что останешься ты.
— Ни к чему мне оставаться. — Владимир прямо посмотрел в сумрачное, темное лицо купца. — Я свое слово сдержал, твоих молодцов мы с Северьяном выучили, теперь каждый в одиночку пятерых может раскидать. Стало быть, в расчете.
— Стало быть, так, — подтвердил купец. Допил чай, перевернул стакан, шумно вдохнул.
— Фу-у, грехи наши тяжкие… Зря, Владимир Дмитрич. Оставался бы. Я тебе б жалованье хорошее положил. Ты, вижу, человек образованный, да и честный к тому ж, не то что мои молодцы. Меня — и то не боятся, так и норовят в карман поболее прибрать… А ты, я вижу, не таковский. Подумай. Хорошее дело предлагаю.
— Спасибо, Федор Пантелеевич. Я уже все решил.
— Что ж, гляди сам. — Мартемьянов встал, прошелся вдоль стола,