Мы странно встретились

дело семейное, а вы спите…
— Это Марья Аполлоновна? И Снежаев?! — поразилась Софья, никогда не слышавшая от соседей таких бурных проявлений чувств. Марфа только зло засопела. Крики становились все громче: орал ведущий трагик труппы:
— Тварь! Подлая, мерзкая тварь! Столько скрываться! Столько таить! Так великолепно лгать! Боже мой, как ты могла, как ты только смела, бессовестная дрянь!!! — гремел голос Снежаева, напрочь, казалось, забывшего о чужих людях за тонкой деревянной стенкой.
— Я — могла! Я — смела!!! — перекрывал его роскошный голос Мерцаловой, даже сейчас звучавший, как в сцене из «Макбета». — Мне нечего было больше делать, слышишь, ты!.. А ты мог думать, будто бы я… В самом деле — влюблена — в тебя?! Ха! Ха-ха-ха! В такую бездарность! Клоуна на подмостках! Приказчика в любительском театре! Только сопливые гимназистки могут рыдать над твоим выморочным Гамлетом, ха! А я, я…
— Проклятая тварь!!! — Такого яростного рева Софья не слышала у актера даже в «Отелло» в последнем акте. — Ты заплатишь мне за это, и твой подлый язык я вырву!..
— Ох, а ведь, ей-богу, вырвет… — пробормотала Марфа, кулем плюхаясь на пол с полатей и хватая висящее на стене ружье.
— Марфа, глупая, брось, ты его застрелишь еще нечаянно! — испуганно закричала Софья, прыгая с постели и кидаясь следом. За стеной уже слышался истошный крик Мерцаловой, грохот падающей мебели и совсем уж несценическая ругань ведущего актера труппы. В темных сенях Софья столкнулась с рычащим, как собака, Снежаевым, который пронесся мимо нее, даже не заметив, и, бешено хлопнув дверью, выскочил на двор.
— Барышня, Софья Николавна, сюда пожалуйте! — звал голос Марфы. Пол в сенях обжигал ноги холодом, и Софья кинулась на зов.
В комнате соседей чадила упавшая набок из подсвечника свеча. В ее скачущем свете Софья увидела сидящую на полу и закрывавшую лицо ладонями Мерцалову, которой Марфа протягивала мокрую, сочащуюся каплями тряпку.
— Примите, сударыня, получшает.
— Спасибо, — сдавленно сказала та, отрывая одну руку от лица и протягивая ее за тряпкой. Потрясенная Софья успела увидеть бегущую из ее носа кровь, уже вымазавшую подбородок и щеку.
— Господи, да что же это!.. — ахнула она, падая на пол рядом с Мерцаловой. — Да как же он мог! Тебя!..
Невольно она сказала Мерцаловой «ты», но та, даже не заметив этого, криво усмехнулась и с помощью Марфы начала подниматься с пола. Ночная рубашка делала ее фигуру непривычно огромной и бесформенной.
— И что же вы это такое творите, Марья Аполлоновна… — привычно бурчала Марфа, укладывая Мерцалову в постель и снова смачивая тряпку в воде. — Такая актрыса большая, все купечество ездит, а сущее неприличное попустительство устроили… Да стукнули бы мне в стенку, я бы с ружжом пришла — враз порядок был бы! У нас не забалуешь, мы на покойном молодом барине руку ух как набили…
— Господи, Маша… Марья Аполлоновна… — вдруг сказала Софья, прислоняясь к стене и ошарашенно глядя на возвышающийся над постелью живот Мерцаловой. — Вы… Ты… О господи…
— Сильно заметно, да? — хрипло, с досадой спросила та, приподнимаясь на локте. — Вот ну надо же… Как не вовремя, Матерь Божья, как не вовремя… Прощай теперь, Офелия…
— Не гневите бога-то, — с сердцем сказала Марфа, бросая тряпку в миску с водой: брызги разлетелись по столу. — И так вон сколько продержались. Месяцов шесть есть?
— Пять.
— Ну вот, чего ж вам еще… Еще и затягивались по самое некуда, чудо, что только сейчас чувствий лишаться начали… Эх, и как же можно это так? Уж коли решили греха не сотворять, так уж и мучиться незачем.
— Греха… — поморщилась Мерцалова. — Да уж сотворила бы я этот грех, не впервой, чай… Проворонила! Просчиталась… Когда спохватилась, уже никто браться не хотел. Ах, боже мой, да что же мне теперь делать…
Софья плохо понимала, о каком грехе идет речь и за что именно никто не хочет браться. Но для Марфы, видимо, никакой загадки не было, и она лишь угрюмо кивала в ответ на слова Мерцаловой и то и дело вытирала бегущую по подбородку актрисы кровь из разбитой губы.
— А чего это Василий Львович так взъярившись? — осторожно спросила она. — Отродясь его таким-то бешеным не наблюдала. Не желали они, понятное дело, ну так понимать же надо, что всяко быть может при общей-то жизни…
— Ах, глупая ты… — Мерцалова отстранила тряпку, тяжело перевернулась на бок. — Да ты сама сосчитай! Пять месяцев! А мы с Васькой только в декабре сошлись, я еще и не знала ничего…
— Охти, господи, грех какой! — снова уронив тряпку, всплеснула руками Марфа. — Стало быть, не ихней выделки?
— Вот, сама видишь… И ведь, проклятый, не смолчит… Вся труппа завтра языки мыть будет.