Мы странно встретились

прошу на сцену!
Через неделю страсти по Мерцаловой немного улеглись. Гольденберг, привыкший за двадцать лет антрепренерства ко всему на свете, перетасовал роли и спектакли, осчастливил нескольких молодых актрис ролями Мерцаловой в водевилях, на роли в драмах Островского назначил чуть не упавшую в обморок от счастья Купавину, успокоил Режан-Стремлинову, заверив, что ее Гертруды никто не тронет, и только на Офелию в «Гамлете» не было никого. Софье, по-прежнему пребывавшей на амплуа горничных и модисток, даже в голову не могло прийти претендовать на такую значительную роль, и она была очень удивлена, когда однажды в ее комнатку в доме попадьи прямо с улицы вошли засыпанные снегом Мерцалова и Гольденберг.
— Вот же вам Офелия, Аркадий Соломонович, — осипшим с мороза голосом проговорила Мерцалова, жестом Клеопатры указывая на испуганно вставшую из-за стола Софью. На пол посыпалась старая картошка, которую Софья и Марфа перебирали к ужину; несколько штук Марфа успела поймать в фартук, а одна подкатилась прямо к сапогам антрепренера. Тот рассеянно оттолкнул ее, подошел к Софье и уставился в ее непонимающее лицо так, будто видел свою статистку впервые.
— Видите, слепец непростительный, какая красота? — без улыбки спросила Мерцалова, садясь прямо в полушубке и платке на сундук у дверей. — Вы посмотрите, посмотрите получше. Ей можно и вовсе ничего не говорить, просто встать и стоять — букетами закидают! Куда Купавиной! Соня и моложе, и красивее, и голос великолепный — купечество в восторге будет!
Софья посмотрела на нее с изумлением.
— Маша, зачем?.. — начала было она, но Гольденберг вдруг жестом заставил ее встать, зачем-то оправил платье на ее плечах, приподнял за подбородок голову (Марфа угрожающе приподнялась из-за стола), два раза обежал вокруг Софьи, что-то деловито бормоча, и трагическим голосом объявил:
— Вы меня вгоните в гроб, госпожа Мерцалова! Но эта-то хоть, я надеюсь, не беременна от Гамлета?!
— Вот что, господин почтеннейший!.. — рассвирепела Марфа, с треском швыряя на стол огромный нож.
Но Софья, хоть и залившаяся краской, нетерпеливым жестом остановила ее:
— Марфа, сядь, успокойся… Не волнуйтесь, Аркадий Соломонович. Ничего такого нет.
— Да? Ну, слава богу… Роли, конечно же, не знаете.
— Знаю.
— Вот как?.. — удивился Гольденберг. — Ну, извольте прочитать с места встречу Гамлета и Офелии. Только без поз, умоляю вас, без поз! Просто одну роль!
Перед тем, как начать, Софья еще раз посмотрела на Мерцалову. Та, сгорбившись, сидела на сундуке, улыбалась ободряюще, но в черных полузакрытых глазах блестело что-то странное, из-за чего Софья долго не могла собраться с духом и начать давно знакомый монолог.
— Маша, зачем? — спросила она снова, когда Гольденберг с недовольной гримасой объявил, что на безрыбье и рак — рыба, напомнил о завтрашней репетиции («Не опаздывать, мадемуазель Грешнева, не опаздывать, через два дня — спектакль!») и, натянув на одну руку пальто, убежал. Мерцалова, улегшаяся прямо в полушубке на кровать сразу же после того, как за антрепренером закрылась дверь, тяжело повернулась на бок, посмотрела на Софью из-под полуприкрытых век сухими, недобрыми глазами. Без всякого выражения сказала:
— А назло Купавиной. Офе-е-елия, тоже еще. С косой ее жиденькой, рыжей… Ненавижу кошку драную. Ходит, как царица Савская, думает, что Снежаев в нее теперь влюбится до бесчувствия. Ха-а… Влюбится такой, как же. Разве что такое же счастье ей посреди сезона обеспечит. — Мерцалова похлопала себя по животу. Увидев, с каким ужасом смотрит на нее Софья, она жестко усмехнулась, приподнялась на локте и неожиданно выставила вперед смуглый, побелевший в суставах кукиш.
— Вот ей, шалаве, Офелия! Пусть лучше ты, а ей — не дам! Умру — не дам!
— Я откажусь, — решительно сказала Софья.
— Ну и дура будешь, — с сердцем ответила Мерцалова, падая на подушку и запрокидывая покрывшееся бусинками пота лицо. — Ты зачем в актрисы пошла? Чтобы «Кушать подано» до седых волос говорить? «Откажусь»… Поблагодари и садись роль учить, другого-то такого раза не будет. Поесть у вас нету ли чего? У меня второй день не топлено.
— Марфа, посмотри там… — велела Софья. Недовольно ворчавшая Марфа вылезла из-за стола и пошла с ухватом к печи. Софья же вытащила из-под скатерти на столе обтрепанные, исчерканные поправками листки с ролью Офелии и, стараясь не думать о неприятном, скребущем сердце чувстве, принялась за чтение. Но мысли в голове бродили совсем не располагающие к Шекспиру, а за окном, ломая ветки и поднимая возле забора крутящиеся столбы снега, носился ветер.

— …Нет, это никуда не годится, — серьезно и устало