Мы странно встретились

ними темнела непросохшая лужа растаявшего снега. Волосы Мерцаловой выбились из прически и небрежными прядями свисали с подушки.
— Тебе плохо? — участливо спросила Софья, подходя ближе. — Может, нужно чего-нибудь? Я пошлю Марфу…
— Нет, ничего, — хрипло отозвалась Мерцалова, с болезненной гримасой пытаясь приподняться на подушке и тут же упав обратно. — Господи, как спина болит… Ну, что там на репетиции? Как Офелия у тебя?
— Плохо, — с досадой сказала Софья, садясь на край постели. — Прав Гольденберг, я испорчу весь спектакль. Ничего не получается. Я пыталась отказаться, но…
— И думать не смей, — сердито сказала Мерцалова. — Больше играть все равно некому. Режан-Стремлинова — старуха, Изветова, напротив, девочка, не потянет, Купавина вовсе бездарна… Ты тоже молодая совсем… но хоть голосом возьмешь да глазками с волосами.
Софья неопределенно пожала плечами, думая: нужно ли рассказать Мерцаловой о разговоре со Снежаевым. Поразмыслив, решила, что ни к чему: Маша только расстроится сильнее. Да и сама Мерцалова с той памятной ночи ни разу не упомянула имя бывшего любовника и не спросила о нем.
— Тебе письма пришли, из Москвы, — прервал ее размышления голос Мерцаловой. — Вот, возьми. Марфы не было, я сама утром получила.
Тяжело повернувшись, она вытащила из-под подушки два конверта. Они были изрядно помятыми и влажными. В ответ на удивленный взгляд Софьи Мерцалова пояснила:
— Почтальон так и отдал, мерзавец. Наверняка по дороге в снег вывалил. Вот здесь даже отошло немного. Ты посмотри, чернила не расползлись?
Из Москвы писала Анна, и это письмо, видимо, долго блуждало в дороге: оно было датировано январем. Пробежав глазами короткие, нервные, сползающие вниз строки, Софья закрыла глаза и тяжело оперлась локтем о стол. Катя, господи… Может, какая-то ошибка? Она еще раз торопливо просмотрела письмо. Нет, ошибки не было. Анна писала, что их младшая сестренка сбежала из приюта в ночь перед Рождеством, взломав кабинет начальницы и похитив пять тысяч рублей, ассигнованных покровителями заведения на хозяйственные нужды и выпуск старших воспитанниц. О себе в этот раз Анна не писала ничего, да Софья и не вспомнила об этом, раз за разом машинально перечитывая кривые строки и чувствуя, как колотится перепуганное сердце. Катя… Да как же… Да зачем же… пятнадцать едва исполнилось, девочка, почти ребенок, куда же она пошла?!
— Соня, что случилось? — словно из тумана, донесся до нее голос Мерцаловой. — Что там такое? Что с сестрой, здорова?
— С Аней все хорошо, — машинально ответила Софья. Но духу, чтобы тут же поведать о несчастье, у нее не хватило, да и мелькнула мысль о том, что Мерцаловой довольно собственных неприятностей.
— А что во втором письме? — поинтересовалась Мерцалова, не сводя блестящих глаз с лица Софьи. — Да ты его на пол уронила!
Софья поднялась, нашла скользнувший под стол конверт. Голова была занята мыслями о Кате и о том, что надо бы ехать в Москву, узнать у Анны подробности, может быть, помочь, но кто же отпустит ее в середине сезона?.. Через силу стараясь отвлечься от этих мыслей и недоумевая, кто еще мог писать ей из Москвы, Софья распечатала конверт… и строки, написанные знакомым почерком, ударили по глазам, и из головы разом вылетели и тревоги, и страх.
— Кто это? — спросила Мерцалова, по-прежнему пристально глядя на Софью. — На тебе лица нет! Да что же это за вести ты получаешь?
— Прости, — сказала Софья, вставая. — Я… я должна прочесть немедленно. Я зайду позже. Если что-то нужно — позови Марфу.
Неловко подхватив со стола оба письма, она вышла. Мерцалова, повернувшись на смятой подушке, проводила ее упорным взглядом. Затем закрыла глаза и, до белизны закусив губы, откинулась на подушку. По виску ее скользнула, блеснув в свете лампы, капля пота.
— Барышня, а самовар?!. — ахнула Марфа, когда Софья промчалась мимо нее в горницу. — Вы куда это? Зачем? Да что ж это, с самого ранья, не емши, и еще бежит куда-то…
— Марфа, после, после… — Софья кинулась на постель, закрыла глаза, чувствуя, как оглушительно бухает, отдаваясь в висках, сердце. Лист распечатанного письма холодил ей щеку, в глазах стояли твердые буквы первых строк: «Милая моя Софья Николаевна…» Могла ли она не узнать этих букв, этого почерка, день за днем читая на врученном ей на берегу Угры письме, которое она так и не решилась вскрыть: «Чаеву в собственные руки от Черменского Владимира». Черменский… Боже мой, Владимир… Почти полгода прошло, она уж почти и не вспоминала, и думать себе запретила… Что с того, что он не дал ей кинуться в реку, вытащил из холодной быстрины, не пустил в содержанки к «торговому человеку», покупавшему ее, как скотину? Софья долго