Мы странно встретились

говорю, — обиделась Анна. — Вот сейчас деньги, слава богу, есть, ну так и перебирайся в Москву, поступай на курсы вокала, учись, становись настоящей актрисой! Вижу, что у тебя имеются способности, их нужно развить… Я под боком буду, помогу, если будет надобность. Что же ты молчишь? Соня?
— Аня, скажи, пожалуйста… — осторожно начала Софья. — К тебе примерно полтора месяца назад должен был заходить некий… Владимир Черменский. Это, видишь ли, мой старый…
— Так он еще не здесь?! — не дослушав, поразилась Анна. — Соня, он разве не приехал?! Да, да, конечно, он был у меня, все рассказал, мы долго говорили, и я сама дала ему твой адрес! Он мне показался достойным молодым человеком… И семья такая известная… Что же это, он обманул тебя?! Да ведь он при мне писал тебе это письмо, я… я же видела его лицо, его глаза! Господи, неужели я до сих пор ничего не понимаю в людях?..
— Письмо пришло более месяца назад, — тихо сказала Софья. — А его… нет.
— Странно… — задумалась Анна. — Что могло произойти? — и сама же себе ответила: — Да бог мой, все, что угодно! Он мог попросту захворать! Или какие-нибудь дела в имении, или… да мало ли! Мне кажется, ты зря впала в такую ипохондрию. Просто нужно еще немного подождать. Тем более что у тебя здесь так удачно все складывается. Расскажи-ка мне еще, что у тебя написано в контракте. Еще возьмут в кабалу пожизненную, знаю я этих театральных аферистов…
В эту ночь сестры так и не легли ни на минуту, разговаривая обо всем на свете, — о ролях Софьи в театре, о том, что ей в самом деле нужно всерьез учиться вокалу или, по крайней мере, купить рояль, о Марфиных заработках в мастерской, о недавно появившемся у нее ухажере — мастеровом из красильного заведения, о потерянной навсегда Грешневке, о Катерине и том, как и где ее искать… Опомнились обе уже тогда, когда за окном начало светать и с улицы мужской хриплый голос зычно возгласил:
— Мадам! Ждать вас али раздумали?
— Ой, это кто? — испугалась, вскакивая, Софья.
— Извозчик, — Анна встала из-за стола, потянулась, сонно и удивленно сощурилась на ходики. — Надо же, ночь как пролетела… А я его нарочно просила пораньше за мной сюда заехать, чтобы на утренний поезд успеть.
— Так ты уже уезжаешь?! — расстроилась Софья. — Полгода не виделись — и опять уезжаешь!
— Что делать, Соня, дела не ждут. — Анна уже накинула на плечи меховую накидку, взяла свой дорожный саквояж, обняла сестру — и, с трудом улыбнувшись, словно все еще сомневаясь, стоит ли говорить, призналась:
— У меня ведь Петька, мерзавец, женился.
Софья молча опустилась на стул. Подняла на сестру разом наполнившиеся слезами глаза. Пробормотала:
— Боже мой… Аня… Но… Но как же так? И ты так спокойна…
— А вот так, — пожала сестра плечами. — Да ты не плачь, что плакать? Давно, еще в марте. Да что же ты, вот глупая какая… Я ведь с ним шесть лет прожила и каждый день этого ждала. И так чудо, что столько времени продержался. Наверное, не самая последняя красавица я на Москве.
— Аня, о чем ты говоришь… И только сейчас сказала, всю ночь о пустяках проболтали… Как же ты теперь?! Господи, какая подлость, низость… — Софья вдруг вскочила и напористо, быстро заговорила, приблизив прямо к сестре загоревшееся лицо: — Вот что — оставайся у меня! Сама говоришь, мои дела наладились, деньги есть, скоро квартиру сменю, рояль и вправду купим, хорошо заживем! Куда, зачем ты поедешь? Чем ты теперь в Москве жить будешь? Нет, тебе, конечно, надобно оставаться…
— Сонечка, милая, — мягко, но решительно оборвала ее Анна. — Незачем мне оставаться. И, будь покойна, от Петьки я не нищей вышла. Он дом в Столешниковом за мной оставил, пятьдесят тысяч мне отписал, вся обстановка, все украшения мне остались. У меня уж и мысли есть кое-какие, я не пропаду. Может, и к лучшему, что так сложилось. Я сначала тоже плакала… Хоть и знала, что так все будет, а все-таки надеялась… Помнишь, как Марфа говорит: «Бабий ум короток…» Не реви. Где наша не пропадала. Лучше после закрытия сезона сама ко мне приезжай. Может статься, и Катерина к тому времени объявится.
Говоря это, Анна не плакала: даже капли горечи не было в ее сухих, спокойных глазах и насмешливой улыбке. Только лицо под черной, широкой, по последней моде, шляпой казалось бледнее обычного, да слегка подрагивали сжимающие черную бархотку пальцы. Софья была слишком изумлена и растерянна, чтобы дальше уговаривать сестру, и к тому же чувствовала, что это бесполезно: Анна всегда сама устраивала свою жизнь.
В молчании сестры вышли из дома в голубое холодное апрельское утро. Озябший извозчик встретил их сердитой бранью сквозь зубы, Анна заставила его замолчать двугривенной монетой, взобралась в пролетку и приказала:
— На станцию.