Мышиная любовь

конечно, было бы лучше, если б она на работу устроилась… Не в материальном смысле, то бишь не в целях зарабатывания на хлеб, а чтоб с ума не сойти… Я ж ее знаю. Таких себе тараканов в голову нагонит!
– Ты знаешь, Арсений, любая женщина при таких обстоятельствах без тараканов в голове не обойдется, даже самая сильная!
– Ну что я могу сделать, Мышь, что? – опять сорвался на крик Арсений и тут же сник, тяжело опустив воспаленные веки. Помолчав, уже спокойно добавил: – Ты Инку одну первое время не оставляй, ладно? И на дачу с Семеном и Варькой приезжайте, как на свою, в любое время… Для вас всех, я думаю, с моим уходом ничего не изменится…
– Для всех все изменится, Арсений… А для меня, я думаю, изменится даже больше, чем для Инны…
Арсений удивленно уставился на Машу, смотрел молча, как она вертит в руках пустой стакан, не решаясь поднять на него глаза.
– Ну чего ты на меня так смотришь? – со слезами в голосе вдруг отчаянно крикнула она. – Наливай давай скорее своей водки!
От неожиданности он уронил ноги со стула на пол, схватил в руку бутылку и рассмеялся совсем по-мальчишески, как раньше:
– Ой, Мышь, ну ты даешь! Впервые слышу, чтоб ты на меня вот так кричала! Ты совсем пьяная, что ли?
– Да, я пьяная, я вот уже двадцать лет хожу пьяная, только внутри себя…
– Как это?
– А так… Люблю я тебя. С того самого дня, как увидела… Банально, да? И с женой твоей дружу только для того, чтоб с тобой рядом быть! Ношу в себе это мучение уже двадцать лет, и на работу на красный свет мчусь, как ты говоришь, уже двадцать лет, и Семена обманываю уже двадцать лет… Так что не говори мне, что я чушь несу! Я знаю, каково это – любить и не быть вместе, очень даже знаю, так что ты мне про свою Алену не рассказывай… У меня этого тяжкого опыта гораздо больше накоплено, чем у тебя!
Горячие сладкие слезы текли и текли по Машиным щекам, глаза заволокло пеленой, сквозь которую испуганное лицо Арсения расплывалось причудливо, как в кривом зеркале. Она давно уже не контролировала себя, слова вылетали сами собой, в отчаянном крике, независимо от сознания, как пулеметная расстрельная очередь:
– Это ты не Инну бросаешь, это ты меня бросаешь, понял? Предаешь, кидаешь, оставляешь – все меня! Разрушаешь – мою жизнь! Двадцать лет! Двадцать лет жизни я посвятила одной цели – быть по возможности рядом с тобой!
Маша захлебнулась слезами, криком, закашлялась надсадно. Арсений вскочил с дивана, трясущимися руками пытаясь налить в стакан минералку, выплескивая воду через края. Схватив наполненный наконец стакан, протянул его Маше, растерянно положил руку на ее плечо.
– Не трогай меня! – дернувшись от его руки, словно от удара током, закричала Маша. – Иди к своей Алене! Оставь меня в покое наконец! Я устала так жить, я не могу больше, не могу!
– Машенька, не надо, прошу тебя, успокойся…
Арсений с силой притянул за плечи рыдающую и дрожащую Машу, гладил ласково по плечам, по спине, целовал в макушку, вытирал слезы с ее лица. Сама от себя не ожидая, Маша в каком-то слепом и пьяном отчаянии закинула руки ему на шею, коснулась губами губ… Мир тут же завертелся вокруг нее с бешеной скоростью, она уже не чувствовала, как оторвалась от пола, подхваченная на руки Арсением, как оказалась опрокинутой на большую супружескую кровать Ларионовых со сбитыми шелковыми простынями и разбросанными подушками. Реальный мир с его комплексами, условностями и страхами отлетел куда-то в сторону, удивленно наблюдая, наверное, со стороны за этой странной парой, за их совместным полетом в пропасть, куда они бросились очертя голову, не думая в коротком забытьи о том, что упадут они не на устланную мягкими пахучими травами поляну, а на холодное каменное дно… Маша не слышала, а, скорее, ощущала всем телом рвущийся наружу свой животный крик, ее столько лет сдерживаемое чувство наконец обрело долгожданную свободу и овладело полностью ее телом, словно пленник, мстящий своему стражнику за многолетнее жестокое заточение и желающий насладиться этой местью сполна здесь и сейчас, потому как другой возможности это сделать у него не будет уже никогда…
Вынырнув из тяжелого полусна-полуобморока, она долго не решалась открыть глаза. Голова болела нестерпимо, болезненными толчками, будто кто-то пинал ее ногами, как пустую консервную банку. Лицо горело огнем, тела своего Маша не чувствовала вообще, как будто оно было растерзано на мелкие кусочки и потеряло всякую способность к жизнедеятельности. С трудом разлепив тяжелые веки, она долго разглядывала незнакомую люстру под потолком, обои на стенах, сумеречное окно в обрамлении тяжелых портьер. Тихонько пошевелив рукой, поднесла ладонь к глазам, внимательно ее рассматривая. Ладонь как ладонь,