На свободное место

квартирных воров связь исключается. Так что Совко может только понаслышке о ком-нибудь из них знать. И вообще конкретных сигналов ни на одного из них нет. Теперь гляди, кто они такие. Один — директор плодоовощной базы, тут, я думаю, развернуться есть где. Второй Ермаков — палаточник, на рынке торгует, инвалид. Ну, а третий — директор магазина готового платья, передовое предприятие, пишут. Вот такая троица. Первый Ермаков, по их мнению, самый перспективный для разработки.
— Все они перспективные, — усмехаясь, говорю я. — Разве что инвалид далеко не ускачет. И то попадаются резвые.
— Ну, словом, все это требует специальной проверки. Улавливаешь?
— Улавливаю. Видно, придется ехать.
— Именно что. Конечно, в курортный сезон приятнее, я понимаю, — усмехается Кузьмич. — Но не каждый раз получается, уж извини.
Это он намекает на то, как я однажды отправился, так сказать, лечиться в Тепловодск, в один санаторий, правда не в самый разгар сезона. Помню, даже курортную карту пришлось оформлять, анализы какие-то делать. И вообще удовольствие я получил от той поездки весьма относительное.
— На бархатный сезон не претендую, — говорю я.
В это время в дверь кабинета раздается деликатный стук, она приоткрывается, и на пороге возникает изящная фигура Вали Денисова. Он даже слегка как будто запыхался и вообще возбужден. Это на него не похоже.
— Ну, заходи скорей, — говорит нетерпеливо Кузьмич, снимая очки. — Рассказывай, чего там у тебя стряслось.
— Весьма прискорбное событие, — с угрюмой насмешливостью говорит Валя — Погиб Леха. Героически, на посту, можно сказать, погиб.
— Что-что?! — удивленно восклицаю я. — Как так — погиб?
— Очень даже просто, — отвечает Валя, подсаживаясь к столу. — Знал, подлец, что надо быстрее удирать куда подальше. Потому ведь в Орше и с поезда соскочил. Затем попуткой, видимо, машиной до Могилева добрался, это всего-то километров восемьдесят. И только там, оказывается, на поезд сел. Мурманск — Киев. В направлении на Киев. Видно, все же к дому тянулся. Ну, угодил в первый вагон, общий. И тут подлая его натура не выдержала. Ночью, в Чернигове уже, стянул чей-то чемодан и с поезда бежать. Кто-то заметил, и за ним, конечно, кинулись. Так вот, на площади уже, перед вокзалом, он под единственную в тот час грузовую машину угодил, которая там проезжала. Представляете? Тут же и скончался. Прямо в морг его уже отправили. Вот так карьера и кончилась раба божьего Леонида Красикова.
— Документы при нем какие-нибудь оказались? — спрашивает Кузьмич.
— Нет. Но приметы в точности совпали. Я с замнач по розыску линейного отдела в Чернигове сейчас говорил. Он сам в морг ездил.
— Да-а… — невольно вздыхаю я. — Кончился Леха. Даже не успел пожить по-человечески. Жалко все-таки.
— Как жил, так и подох, — брезгливо говорит Валя. — Видно, на роду ему было так написано. По Ламброзо. И вообще лучше уж он, чем от его руки кто другой.
— Другой уже, считай, от его руки погиб.
— Вот именно. Хоть и плакал, а через некий порог он уже переступил, — все тем же враждебным тоном продолжает Валя. — Второй раз убить ему уже нипочем было. Еще опаснее, я считаю, он стал после этого убийства.
— И ты подумай, — добавляю я. — В такой момент он все же на воровство пошел. Это же совсем сдуреть надо. Денег у него больше при себе не было, что ли?
— Что у него вообще при себе было, ты узнал? — спрашивает Кузьмич.
— Пустяки, — машет рукой Валя. — Ключи какие-то, нож перочинный, расческа, платок, ну, и кошелек, а там всего три рубля с мелочью.
— Да не может быть! — решительно заявляю я. — Были у него деньги. Он мне сам три сотни показывал. В морге небось забрали.
Валя небрежно пожимает плечами.
— Кто его знает. — И добавляет с усмешкой: — Еще два пирожка при нем оказались с картофелем. В могилевском буфете куплены были.
— Никаких записок, писем? — спрашивает Кузьмич.
— Никаких.
— Пусть официальный протокол и заключение о смерти вышлют. И все вещи, до единой. Передай туда, в Чернигов, — приказывает Вале Кузьмич. — Мы тут сами все исследуем. Фото, кстати, тоже… — И вдруг вздыхает. — Досадно вообще-то. Глупо погиб, безобразно.
— Мать его ждет и Зина какая-то, — добавляю я. — И еще не могу забыть, что рука у него все-таки дрогнула, когда он меня сзади бил. И Чуму он теперь ни в чем не уличит. Чума теперь на него все повесит, увидите. Как только узнает, что его в живых нет. Да, ничего не скажешь, повезло Чуме.
— Его москвичи уличат, — говорит Валя и обращается к Кузьмичу: — Когда мы их брать будем, Федор Кузьмич?
— Они непременно должны на дачу заскочить, — рассеянно отвечает тот, думая, видно, о чем-то другом. — Там их и дождаться