На свободное место

— не нашли, — нагло говорит Совко, — сколько бы ни вынюхивали. Такими бабами не бросаются, когда они сами в руки идут.
— Еще бы, — усмехаюсь я. — Она же по глазам гадает и своя до смерти, так, что ли? Еще и завалить обещал, когда надоест, чтобы другому не досталась.
И тут Совко резко поворачивается, готовый, кажется, кинуться на меня, светлые глаза его странно вспыхивают и заметно бледнеют покрытые золотистым пушком щеки. Он стискивает кулаки и, захлебываясь, кричит:
— Не цапай!.. Убью!.. Моя Музка, понял?!. Моя!.. С Гвимаром не пошла, на миллионы его плюнула!.. А на тебя, копеечника, гниду, и не посмотрит!.. Ни с кем не пойдет!.. С Ермаковым даже не пойдет! Понял?! Ни с кем! А со мной на край света!.. Пальцем только поманю!..
— Чтобы ты ее там завалил? — насмешливо осведомляюсь я.
— У-у!..
Совко по-тигриному, стремительно кидается на меня. Я даже не успеваю вскочить и бью его двумя ногами, когда он уже совсем близко и защиты от этого удара нет.
Он валится на пол и истошно орет. Это уже симуляция. Я ударил его в четверть силы, это, скорее, был даже не удар, а толчок, который лишь свалил его. Но Совко орет истошно, симулируя боль и истерику.
Я по-прежнему сижу на диване. Кузьмич невозмутимо крутит в руках очки. Мы терпеливо и равнодушно ждем. Совко постепенно затихает и настороженно поглядывает на нас, продолжая лежать на полу.
— Так, — говорит наконец Кузьмич. — Ну, вставайте, Совко. Чего уж там.
Но Совко продолжает лежать, неудобно подвернув под себя ногу и закрыв локтями лицо; мне виден только один его глаз, в нем настороженность и злоба прямо-таки волчья.
— Решил отдохнуть, — насмешливо говорю я. — Собраться с мыслями хочет, чего бы такое еще выкинуть.
Совко меняет позу, нога, видно, затекла. И это движение заставляет его невольно сделать еще одно, потом еще. В конце концов он медленно поднимается и, ни на кого не глядя, усаживается на стул, машинально поддернув на коленях брюки. Ишь ты, навыки какие заимел.
— Ну вот, — удовлетворенно говорит Кузьмич. — Если не возражаете, то продолжим наш разговор.
К такому обращению Совко, кажется, не привык. Он недоверчиво взглядывает на Кузьмича и усмехается.
— Можно и продолжить, — снисходительно соглашается он.
— Тогда перейдем от людей к фактам, — говорит Кузьмич. — Как договорились. Напомню только, что о половине из названных мною людей вы нам ничего еще не успели рассказать. Так будем считать.
— Не последний раз видимся, еще успею, — приходит в себя и пытается острить Совко.
— Уж это конечно, — спокойно соглашается Кузьмич. — А мы не забудем спросить. Так вот, факты. Первый из них — это убийство Семанского. Вы не будете отрицать, что присутствовали при нем?
— Во, во, — удовлетворенно подхватывает Совко. — Присутствовал. Это точно.
— Так и Красиков говорит, — замечает Кузьмич.
При этом он словно не замечает ошарашенного взгляда Совко. Как это так, «Леха говорит», если его тут нет и никогда не было.
— Он же сказал и про лампочку, и про сарай, — как ни в чем не бывало продолжает Кузьмич. — Между прочим, вы с того двора сначала бежать было собрались, а потом вернулись. Почему?
— Леха его в сарай уволочь захотел.
— Леха? — переспрашивает Кузьмич. — Стоит ли в этом пункте путать, Совко?
— Леха, — упрямо повторяет тот.
— Давай, давай, вали на него все, — говорю я. — Он тебе пока ответить не может. Но мне он сказал, что ты велел вернуться.
— Врет.
— Кто врет, это мы скоро разберемся, будь спокоен.
— А может, и не он, и не вы? — спрашивает Кузьмич. — Может… Лев Игнатьевич велел, ну-ка, получше вспомните.
— Не было его там, — твердо говорит Совко.
— Но спрятать он мог велеть. Днем-то он в том дворе бывал, сараи видел.
— Откуда взяли, что бывал?
— Откуда, — усмехается Кузьмич, — про это мы друг друга пока спрашивать не будем.
Это звучит у него вполне миролюбиво, даже деловито и располагает к спокойному разговору. А Совко, видимо, уже устал от напряжения, от необходимости все время быть начеку, все время что-то придумывать и что-то скрывать. Ему сейчас страсть как хочется поговорить спокойно, как бы доверительно и тихонько попытаться выяснить, что же мы в конце концов знаем, чем располагаем. Я же вижу, сейчас у него в голове от наших разнообразных и неожиданных вопросов полный ералаш. И это больше всего его волнует.
— Так правильно я говорю насчет Льва Игнатьевича? — спрашивает Кузьмич.
— Мы ведь договорились очевидные вещи не отрицать.
Ничего тут, конечно, очевидного нет, но фраза эта толкает на откровенность. И Совко сейчас не до ее точного смысла.
— Да не влезает он в такие дела, — машет он рукой.
— Ладно, —