Начать сначала

уничтожали. Но она видела ее, когда та еще существовала. И она любила Тони, пока он был жив. И где бы он сейчас ни находился, живой или мертвый, для нее он так и не стал пропавшим.
Она знала, что будет любить его вечно, его и Вьетнам.

Последний день в Сайгоне прошел как сон. Казалось даже странным, что после того, как Пакстон твердо решила уехать, делать ей здесь было почти нечего. После обеда она попрощалась со всеми в офисе «Ассошиэйтед Пресс», а уходя оттуда, уже едва могла говорить, потому что продолжала неотступно думать о своих потерях, о Ральфе и о Франс, об их двоих детях.
В последний раз она зашла в «Чашку чая», а потом, будто нарочно, оказалась на террасе «Континенталь-палас». Настырные и крикливые попрошайки больше не пугали, только угнетали. Потом она поехала прощаться к Жан-Пьеру. Больше ехать было не к кому. Люди, которых она любила, ушли — каждый по-своему.
Пакстон села и выпила с Жан-Пьером, но тот и так уже изрядно накачался и все время болтал с ней о Нигеле, которого тоже уже давно не было, и, глядя на Жан-Пьера, Пакстон подумала, неужели и она сама, останься она здесь, станет такой же, как Жан-Пьер, — изломанной, испитой, сбитой с толку, с тоской в глазах. Те, кто оставался здесь, часто становились такими, но и те, кто уезжал, никогда уже не станут такими, какими были раньше. Но кто остался, а кто ушел? Погибшие? Те, кому удалось выжить? Отсюда не ушел никто. Возможно, конец для всех одинаков. Никто не победил. И никто не победит.
— Ты еще вернешься? — Жан-Пьер оторвался от стакана и взглянул на Пакстон почти трезво.
Она покачала головой. На этот раз она это знала точно. Да, трудно думать о возвращении домой. Но это уже не тема для размышлений. Тут нет ни вопросов, ни ответов — она должна ехать домой и пытаться строить свою жизнь там. Разумеется, она понимала, что не успокоится, пока не узнает все о Тони. Однако очень может быть, что из Штатов наводить справки окажется даже проще. Там есть люди и целые организации, занятые, поисками пропавших без вести, потерявшихся и пленных.
— Я тоже собираюсь на днях домой, — добавил Жан-Пьер почти про себя. Но он не знал, что ему делать дома, как не знала и Пакстон. Люди, которых она любила, умерли здесь, за исключением Тони, а теперь и он ушел, может быть, навсегда. Но и в Штатах теперь все пойдет по-другому. Ее мать умерла. И больше ничто не связывало ее с Саванной.
Пакстон попрощалась с Жан-Пьером и пошла вниз по Тудо к отелю, в ее душе продолжалась отчаянная борьба.
Она впитывала такие знакомые звуки и запахи; она засмеялась, увидев, как на площади американский солдат учит мальчишек играть в футбол. В Тан Сон Нхат все время устраивали такие игры, и она пару раз ходила на них с Биллом, а вот Тони их не особенно любил. Он был слишком нервным, быстрым, ему хотелось говорить, думать, спорить, философствовать, а не сидеть и смотреть, как люди играют в бейсбол. Он старался, пока они вместе, передать ей как можно больше своих знаний — о жизни, о людях, о войне, о том, что все, что ты делаешь, нужно делать как можно лучше… Теперь это стало частью ее самой. Она все еще помнила то, что он говорил ей… идеи, которые они разделяли… и ночь, когда они принимали ребенка Франс. Все это теперь казалось сном.
Пакстон шла по коридору «Каравеллы» и вспоминала тот день, когда он впервые пришел сюда к ней. Ту неловкость сначала — как трудно им дались первые шаги, но как счастливы они стали потом… И как прекрасно было в Гонконге. Она все еще носила рубиновое кольцо и всегда будет носить. Точно так же, как и браслет Билла. И медальон с ошейника собаки Питера будет всегда заперт Вместе с ее бумагами. Подобно тому, как другие носят локоны, обрывки военной формы и браслеты с именами любимых. И хотя эти реликвии напоминали о каком-то страшном ударе, от этого они становились еще дороже для тех, кто остался в живых и для кого еще все не кончилось.
Когда Пакстон паковала чемоданы и откладывала книги, которые собиралась оставить друзьям, ей казалось, что ее окружают призраки. Она забирала с собой очень мало, только кое-что на память — то, что никто не мог у нее отобрать.
На следующее утро она взяла такси и поехала на базу Тан Сон Нхат, где ожидали отправки все отбывающие домой. Рядом стояли вьетнамские девчонки, плакавшие о своих американских друзьях, и большие здоровые мальчишки, которые едва могли дождаться самолета; тут же находились и раненые. Среди них многие отделались легко — их раны были на виду: перебинтованная рука, отсутствующая нога, пара новых костылей. Другие, отправлявшиеся домой без внешних увечий, в действительности были поражены куда более тяжело. Просто их раны, как и зияющая рана Пакстон, не были видны.
Когда самолет поднялся