Наконец пришла любовь

– О Боже, – сказала она. – Полагаю, вы демонстрируете мне, как я целовала вас. Извините. Просто я…
Его губы снова накрыли ее губы, и она осознанно прижалась к нему, запустив пальцы в его волосы чуть ниже шелкового цилиндра, слегка откинув голову, приоткрыв рот и касаясь его губ кончиком языка. Его объятия стали крепче, он втянул ее язык в свой рот и обхватил ее ягодицы ладонями, приподняв ее и прижав к себе.
Он был явно готов к большему. О Боже…
Маргарет решительно отстранилась.
– Испугались? – вкрадчиво шепнул он.
– Да, – призналась она. – А также вспомнила, что мы находимся на улице, даже если мы невидимы для любопытных бездельников.
– Голос разума, – заметил он, расправив одежду и отойдя от дерева. – Но не надо бояться, Мэгги. Мы можем пожениться по самым неподходящим причинам – хотя я уже не знаю, какие причины являются подходящими для брака, – но у нас есть шанс получать удовольствие от этого союза. По-моему, это очевидно.
– Пожалуй, – сказала она и увидела, как сверкнули в темноте его зубы. – Мы намерены оставаться здесь вечно? Боюсь, мы скоро пустим корни рядом с этими деревьями.
Он предложил ей руку, и они двинулись дальше по направлению к Беркли-сквер.
– Завтра, – сказал он, – я познакомлю вас со своим дедом, если получится. Боюсь, это немногим лучше, чем посещение логова льва, хотя у него нет причин обрушивать свой гнев на вас. А послезавтра объявление о нашей помолвке появится в утренних газетах.
В его словах все становилось очень реальным.
– Хорошо, – согласилась она. – Меня это устраивает.
– А потом, – сказал он, когда они остановились у дверей Мертон-Хауса, – я куплю специальное разрешение, и мы назначим дату венчания. Если все пойдет по плану, у нас останется десять дней, из которых можно будет выбрать подходящий.
– Хорошо, – снова сказала она. – Но вы не ответили на мою просьбу: могу ли я рассказать моим близким о том, о чем вы сообщили мне сегодня?
Он помедлил, колеблясь.
– Да, – сказал он наконец, запечатлев короткий поцелуй у нее на губах, прежде чем стукнуть дверным молотком о медную тарелку. – Во всяком случае, после объявления о помолвке вы сможете щелкнуть по носу Дью, Аллингема и им подобных.
– Какие ребяческие мысли, – заметила Маргарет.
– Зато очень приятные, – отозвался он. – Если, конечно, вы хотите этого. Подумайте хорошенько.
– Я уже подумала, – сказала она. – Я действительно любила его и еще испытываю боль в том уголке сердца, которое он когда-то занимал. Но эта боль вызвана осознанием, что он никогда не был тем, кем казался, и не стал тем мужчиной, с которым можно счастливо провести остаток жизни.
– А я являюсь? – спросил он.
– Насчет вас у меня иллюзий нет, – сказала она. – Вы не позволяете мне иметь их. Вы не притворяетесь тем, кем не являетесь, и не делаете вид, будто испытываете нежные чувства, которых нет. На этой основе мы можем построить дружбу и даже привязанность. Во всяком случае, я на это надеюсь. Вот почему я готова выйти за вас замуж.
Прежде чем Дункан успел ответить, дверь дома распахнулась, и под орлиным взглядом дворецкого Стивена ему ничего не оставалось, кроме как поднести ее руку к своим губам и пожелать ей спокойной ночи.
Итак, она помолвлена, подумала Маргарет, войдя в дом и направившись к лестнице твердой походкой, совершенно не соответствовавшей ее противоречивым чувствам к мужчине, для которого честь и совесть значили больше, чем репутация, закон, церковь и душевный покой.
Она могла бы полюбить такого человека.
Безусловно, она восхищалась им, возможно, больше, чем кем-либо еще в своей жизни.
Неужели этого оказалось достаточно, чтобы побудить ее принять внезапное решение выйти за него замуж, хотя она пообещала себе использовать все время, которое ей отпущено?
Или дело в том, что она сказала ему несколько минут назад? Что при отсутствии обещаний, иллюзий и ореола романтики она может рассчитывать на честные отношения, которые могут перерасти в нечто осмысленное и устраивающее их обоих?
К тому моменту, когда она добралась до своей комнаты, Маргарет была на грани слез. Она отпустила горничную, бросилась на постель прямо в одежде и разрыдалась.
Разрыдалась по совершенно необъяснимой причине.

– Как ты полагаешь, Смит, – поинтересовался Дункан, когда на следующее утро камердинер помог ему надеть сюртук и удостоверился, что после этого на его рубашке и жилете не осталось ни единой морщинки, – если человек жил во лжи несколько лет, способен ли он снова говорить правду?
Смит, неудовлетворенный результатами своих трудов, подтянул его сюртук с одной стороны и отступил на шаг, окинув хозяина