Завзятый повеса и ловелас Дункан Пеннеторн, граф Шерингфорд, превзошел самого себя и оказался в центре громкого скандала, возмутившего лондонский свет. Теперь Дункан должен поскорее жениться, иначе его лишат всех прав на солидное наследство. Ну какая девушка согласится связать свою жизнь с таким мужчиной!
Авторы: Мери Бэлоу
– Но в конечном итоге я возвращаюсь домой, – сказал Дункан. – Похоже, ты права, Мэгги. Всегда есть просвет за пределами мрака.
– Когда приедет твой сын? – спросила она.
– Завтра, – ответил он, – если не случится ничего неожиданного.
Маргарет повернула одну из рук, накрытых его ладонью, и сжала его руку.
– Значит, есть надежда, что света будет еще больше.
– Да.
Она не рассказала своим родным о ребенке. Он тоже не упомянул о нем, когда объяснял своей матери и деду, почему он сбежал с миссис Тернер накануне своей свадьбы с Кэролайн, нынешней миссис Пеннеторн. Маргарет присутствовала при обоих разговорах.
Леди Карлинг крепко сжала его в объятиях и залилась слезами. Она заверила его, что не скажет никому ни слова, поскольку Грэм сидит рядом с ней и, следовательно, уже знает обо всем. Хотя, сказала она, ей будет чрезвычайно трудно не высказать Рэндольфу Тернеру, что она о нем думает, когда они встретятся в следующий раз, и не сказать пару слов Кэролайн Пеннеторн, когда она увидит ее.
Его дед, когда они позже заехали к нему и он слушал рассказ внука, яростно хмурился, жевал губами, издавал нечленораздельные звуки и сказал Дункану, что тот набитый дурак. Но Маргарет ни на секунду не обманулась: его глаза под кустистыми бровями подозрительно блестели.
– Приехали, – тихо произнес Дункан, крепче сжав ее руки.
Через окно, находившееся с его стороны, она могла видеть, что дорога поворачивает, следуя изгибу реки. Вдоль дороги были разбросаны коттеджи из красного кирпича с церковным шпилем, видневшимся между ними. По берегам реки росли деревья.
Карета свернула, и через несколько минут они оказались среди коттеджей, направляясь к деревенской площади.
Они миновали церковь и высившееся рядом здание трактира с белеными стенами и соломенной крышей. На крыльце трактира стоял мужчина в длинном белом фартуке, подметавший ступеньки метлой. Он поднял руку в приветственном жесте, с любопытством разглядывая карету и ее пассажиров. Трое детей, игравших на поросшей травой площади, уставились на них с разинутыми ртами, а затем понеслись в трех разных направлениях, видимо, решив рассказать своим матерям о великолепной карете, проследовавшей через деревню.
Карета снова повернула, въехав в распахнутые чугунные ворота, и двинулась по тенистой аллее. Вскоре колеса загрохотали по мосту, перекинутому через речку.
Маргарет повернулась к Дункану. Его глаза казались очень темными, на лице застыло непроницаемое выражение.
Он не был здесь шесть лет. Когда он в течение последних четырех месяцев планировал возращение домой, он не намеревался привозить жену. Но он не единственный, чьи планы пошли наперекосяк за эти три недели.
О Боже, три недели назад они не были даже знакомы. Три недели назад она собиралась принять предложение маркиза Аллингема.
– Пусть тебя утешит мысль, – сказала она, – что Одиссею понадобилось двадцать восемь лет, чтобы добраться домой на Итаку после Троянской войны.
– Отрезвляющая мысль, – отозвался Дункан. В глубине его глаз мелькнули смешинки, как это уже случалось несколько раз. – Посмотри в окно.
Вначале Маргарет видела только высокие стволы вековых деревьев с густым подлеском между ними. Затем карета выехала на широкую лужайку с живописно разбросанными деревьями, которая полого вздымалась к дому, высившемуся на вершине холма, величественному строению из бледно-розового камня, с высокими окнами, двускатной крышей, портиком с колоннами и широкими мраморными ступенями, ведущими к двойным дверям.
Это был один из самых красивых домов и парков, которые Маргарет приходилось видеть.
И это был ее дом. Их дом.
Хватка Дункана на ее руке стала почти болезненной, но ни один из них не произнес ни звука.
Если бы он приехал один, как Дункан и собирался, он бы бродил по дому, отыскивая знакомое, представляя себе отца в библиотеке или мать в утренней комнате. Он бы постоял у окна в своей старой спальне, глядя на крутой спуск к реке и на широкую лужайку за рекой, с обсаженной ракитником аллеей, которая упиралась в летний домик, откуда открывался вид на окрестные поля, луга и леса. Возможно, он прогулялся бы по портретной галерее, окидывая старые семейные портреты взрослым взглядом. А потом скоротал бы вечер, устроившись в кресле с книгой, возможно, в гостиной, а скорее в библиотеке, упиваясь ощущением, что он дома.
Наконец-то.
Это было долгое и мучительное изгнание. И он сам навлек его на себя. Он уехал из Вудбайн-Парка, чтобы вкусить радостей жизни, и вынужден был оставаться вдали от него еще пять долгих лет, потому что переступил невидимую, но вполне реальную грань между юношескими забавами и общественной моралью.
