Нарцисс в цепях

смотрела, как входит в меня каждый дюйм, пока не задергалась сама, не стала извиваться под ним, цепляясь за простыни, за одеяла.
Он снова вышел, и я остановила его, упираясь рукой в живот.
— Подожди, подожди! — Мне было трудно дышать.
— Тебе не больно. Я это вижу по лицу, по глазам, по телу.
Я кое-как перевела дыхание:
— Нет, мне не больно. Мне чудесно, но ты всегда был так осторожен, даже когда я тебя просила не быть. Что переменилось?
Он глядел на меня сверху, волосы упали вокруг лица шелковой рамой.
— Я всегда боялся тебе сделать больно. Но сейчас я ощутил твоего зверя.
— Я еще не перекидывалась, Ричард, мы пока не знаем точно.
— Анита, — тихо сказал он, и я знала, что он меня упрекает. Может быть, это было действительно как с дамой, которая слишком бурно протестует, но…
— Ричард, я все еще человек. У меня еще не было перемены.
Он наклонился надо мной, щекоча волосами лицо, и поцеловал меня в щеку.
— Даже еще до первого полнолуния мы можем вынести намного больше. Перемена уже началась, Анита.
Я уперлась ему руками в грудь, отодвинула, чтобы взглянуть в лицо:
— Ты всегда сдерживался до сих пор?
— Да, — ответил он.
Я вгляделась пристальнее, увидела в этих глазах глубокую горечь и поняла, почему он так разозлился на Грегори. Он говорил, что почти жалеет, что не сделал меня настоящей лупой, а теперь видит, как я стала Нимир-Ра. Но не только в этом дело. Я глядела в эти карие глаза в раннем свете утра и знала, что он хотел одного: чтобы я была такой, каким был он, пусть он даже ненавидел это в себе, но где-то в глубине души его жило искушение сделать меня лупой по-настоящему. Иногда, в сеансе любви, когда он должен был быть так осторожен, он думал об этом не раз. Это было в его глазах, в лице. Он было отвернулся, будто мог почувствовать, что я увидела, но заставил себя глядеть на меня, в глаза. Почти с вызовом.
— И насколько ты был осторожен со мной, Ричард?
Он не отвернулся, но прикрылся упавшими волосами. Я протянула руку, отвела их в сторону и заставила Ричарда глядеть на меня.
— Ричард, насколько ты был со мной осторожен?
Что-то очень похожее на душевную боль отразилось в его глазах.
— Очень осторожен, — шепнул он.
Я взяла его лицо в ладони:
— Теперь тебе не надо больше сдерживаться.
Легкое удивление выразилось у него на лице, и он наклонил голову, и мы поцеловались, как раньше, бурно, по очереди вонзаясь друг в друга. И медленно отодвинулись, и я почувствовала, как его кончик касается моего отверстия. Я посмотрела вниз, чтобы видеть, как его тело застыло надо мной, и он вдвинулся в меня — резче на этот раз, быстрее. Я беззвучно вскрикнула.
— Анита…
Я открыла глаза, не заметив, что закрыла их раньше. И вгляделась в него.
— Не сдерживайся больше, Ричард, прошу тебя, не сдерживайся.
Он улыбнулся, мельком поцеловал меня, и выгнулся надо мной, и на этот раз останавливаться не стал. Он вбил в меня каждый свой дюйм так резко и быстро, как только мог. Звук плоти, входящей в плоть, стал постоянным, как удары мокрого молота. Я поняла, что не только из-за своего размера он раньше осторожничал, но и из-за своей силы. Он мог бы выжать на руках кровать, на которой мы лежали, и эта сила была у него не только в руках или в спине, но и в ногах, в бедрах, в теле, которое он вдавливал в меня снова и снова. Впервые в жизни я получала представление о его полной силе.
Я ощущала раньше силу в его ладонях, в руках, когда он меня держал, но ничего похожего. Он соединил наши тела в одно тело, в один бьющийся, потеющий, промокающий кусок плоти. Я отдаленно понимала, что это больно, что будут синяки, но мне было наплевать.
Я выкрикивала его имя, и тело мое напрягалось вокруг него, стискивая, меня сотрясали спазмы, тело колотилось о кровать, не только от толчков Ричарда, но от силы самого оргазма, вопли рвались из глотки. Это было хорошо, лучше всего, что бывало, но это была почти грубость, почти боль, почти страх. В какой-то момент я смутно поняла, что он тоже кончил. Он выкрикивал мое имя, но держался, пока я извивалась и билась под ним. И только когда я затихла, он позволил себе рухнуть на меня, чуть в сторону, чтобы не придавить грудью мое лицо.
Мы лежали потной бездыханной грудой, ожидая, чтобы сердца чуть замедлили свой бег и можно было заговорить. Он первым обрел голос.
— Спасибо, спасибо, что мне доверилась.
Я засмеялась:
— Это ты говоришь «спасибо»? — Я поднесла его руку ко рту и поцеловала ладонь, потом положила ее себе на лицо. — Поверь мне, Ричард, это я должна благодарить тебя.
Он тоже рассмеялся, густым горловым смехом, как смеются только мужчины, сексуальным смехом.
— Нам опять