Нарцисс в цепях

стороны раненых, тем меньше будет подозрений у полиции.
В этом был смысл. Я поглядела на Мику. Сирены выли уже совсем рядом, почти перед домом.
— Ты бы ушел, Мика.
— Почему?
— Сейчас сюда ворвется полиция, увидит кучу трупов и лужи крови. Все, кто будет в образе зверя, имеют хороший шанс получить пулю на месте.
— Это не проблема, — ответил он.
Мех стал таять, уходить, как вода с берега. Появлялась человеческая кожа, кости уходили в нее, как брошенные в воск предметы, таяли. Я никогда не видела, чтобы кто-то превращался так небрежно, легко. Будто он просто переодевался, только прозрачная жидкость стекала с тела простыней да слышались щелчки становящихся на место костей, даже что-то вроде бульканья кипящей плоти. Только глаза его не менялись, как два драгоценных камня, вделанных в центр вселенной. И вдруг он снова стал человеком, только тело было покрыто густой, водянистой жидкостью. Никогда я не видела столько жидкости при одиночном превращении. Я стояла в луже ее — только сейчас заметила.
Он вдруг осел, попытался опереться на ящики, но я стояла на дороге, и мне пришлось подхватить его за талию, чтобы не дать упасть.
— Быстрая перемена даром не проходит.
— Я никогда не видела, чтобы кто-нибудь перекидывался обратно так быстро, — сказала Черри.
— И в сонное забытье он тоже впадать не будет, — объяснил Мерль. — Дайте ему пару минут, и он будет как огурчик. Хотя несколько вялый огурчик.
В его голосе было восхищение и еще что-то, почти ревность.
Сирены взвыли в последний раз и замолкли перед домом. Наступила тишина.
— Всем положить оружие. Не хочу, чтобы кого-нибудь случайно подстрелили, — приказала я.
Натэниел послушался немедленно. Мне пришлось теснее прижать к себе Мику, чтобы положить на полку собственный пистолет. Мика задрожал. Я посмотрела на него, чуть не спросила, что с ним, но взгляд его глаз меня остановил. В них я увидела не боль.
Я обняла его за талию и другой рукой, чтобы держать надежнее — кожа его была скользкой. Он сумел опереться на ящик у нас за спиной. Я смотрела в эти глаза с расстояния в несколько дюймов, и там целые миры тонули, в этих глазах, и голод, и надежды, все на свете.
— Полиция! — донесся до нас крик.
Я заорала в ответ:
— Не стреляйте, бандитов уже нет! У нас раненые!
Я отодвинула Мику, чтобы он оперся на ящики, потом положила руки на голову и медленно пошла к двери. Мне пришлось переступить через тела в дверях кухни, чтобы выйти туда, где меня могли увидеть два полисмена, стоявшие наготове по обе стороны двери. Будь я здоровенным внушительным мужиком, они могли бы открыть огонь — не нарочно, а просто потому, что не каждый день в графстве Джефферсон штата Миссури видишь на пороге дома три трупа. Но вышла я, маленькая, женственная, с виду совершенно безобидная и без оружия. И я продолжала говорить на ходу. Что-то вроде этого:
— Они напали на нас. У нас раненые. Нужна «скорая». Слава Богу, что вы приехали! Они услышали сирены и сбежали.
Я продолжала болтать, пока не уверилась, что они в меня стрелять не будут, и тогда начался действительно трудный этап. Как объяснить пять трупов у себя в кухне, из которых кое-кто даже в смерти не слишком похож на человека? Не знаете? Вот и я не знаю.

Через два часа я сидела у себя на диване, разговаривая с Зебровски. У него был обычный для него вид — будто он одевался в спешке и в темноте, будто все вещи были от разных костюмов, а под конец он схватил галстук с масляным пятном вместо того, который надо было. Его жена Кэти была женщиной аккуратной и упорядоченной, и я не могла взять в толк, почему она разрешает Зебровски выходить из дому, одевшись как ходячее несчастье. Впрочем, может быть, тут не шло речи о разрешении; может быть, это была одна из тех битв, где после нескольких лет сдаешься и машешь рукой.
Калеб сидел на дальнем конце дивана, завернувшись в одеяло, снятое с кровати. Санитары, которые унесли Клодию, сказали, что она в шоке. Я готова была ручаться, что сегодня она в первый раз оказалась не с того конца ружья.
От Калеба виднелись из-под одеяла только курчавая макушка и прорезь карих глаз. Вид у него был как у десятилетнего мальчишки. Я бы попыталась его утешить, но Зебровски не позволил бы мне говорить ни с ним, ни вообще с кем-нибудь. Мерль стоял у стены в изголовье дивана, глядя на все непроницаемыми глазами. Копы косились на него мельком, проходя по комнате. Им было неуютно с ним по той же причине, что и мне: от него, как аромат дорогого одеколона, ощущался потенциал насилия.
Зебровски покрепче надвинул очки на нос, сунул руки в карманы штанов и посмотрел на меня сверху вниз. Я сидела, он стоял, так что смотреть