Нарцисс в цепях

побледнеть. Не хотела, но должна была.
Я шагнула к гробу, как бэттер на площадку, когда на него летит со скоростью сотня с лишним миль в час мяч и шанса его отбить нет. Мои глаза поначалу отказывались видеть то, что там лежало. Разум просто не хотел этого понимать. Когда перед глазами предстает такое, мозг говорит: нет, я не буду этого видеть, фиксировать, это меня убьет. Но если всмотреться достаточно долго, он говорит: ладно, черт с тобой, не отвернемся, и тогда, наконец, ты видишь, а когда уже видишь, то не видеть не можешь.
Оно лежало на белом атласе, и сухой коричневый цвет выделялся резко до боли. Это было похоже на высохшую мумию, на тела, которые порой находят в пустыне. Коричневая кожа сплавилась с костями, мышц под ней не было, только кожа и кости. Рот широко раскрылся, будто суставы челюсти сломались. Клыки высохли и стали белыми, как череп. И от головы остался только череп, едва прикрытый кожей. К нему прилипли клочья белых волос, и яркий цвет их делал эту картину еще ужаснее, просто непристойной. Глаза открылись, и я вздрогнула, но эти глаза смотрели на меня, заполненные чем-то коричневым и сухим, как сморщенные изюмины. Они моргнули, медленно, и донесся изо рта звук, похожий на вздох.
Я отшатнулась от гроба, рухнула на колени. Джейсон ухватил меня за руку и поднял. Я стряхнула его руку и направилась к Жан-Клоду. Он стоял на месте, лицо его было терпеливым и пустым. Я его ударила, не сбиваясь с шага. Может быть, он ждал, что я остановлюсь, стану в стойку, но я его ударила сжатым кулаком, будто продолжала движение тела. В него — в это движение — я вложила всю силу корпуса, и вдруг он оказался на полу, глядя на меня, с окровавленным лицом.

— Мерзавец! Ты питался ее энергией, пока она там лежала!
Мне пришлось отодвинуться от него, чтобы не ударить его ногой. Есть вещи, которые нельзя делать. Есть черта, которую нельзя переступать.
Он тыльной стороной руки коснулся своего рта.
— А что, если я здесь ни при чем?
— Что, если? — Я шагнула, нависая над ним. — Что, если? Ты в самом деле хочешь меня убедить, что не питался от нее?
Я показала назад, на гроб, и, наверное, отвернулась на миг, потому что следующее, что я помню, — это как он держит меня за ноги и я падаю на пол. Я пришла на выставленные руки, как меня учили в дзюдо. Это позволило предохранить голову от удара о камень, но потребовало сосредоточения. И когда мое тело пришло на пол, Жан-Клод уже был сверху, прижимая мне руки локтями, остальным телом придавив мое.
— Слезь с меня!
— Нет, ma petite. Пока ты меня не выслушаешь.
Я попыталась поднять руки — не потому, что могла бы выиграть у него силовое единоборство, но потому, что должна была попытаться. Я просто не способна сдаться без борьбы, пусть безнадежной.
И оказалось, что я могу приподнять руки — не так, чтобы освободиться, но так, чтобы заставить его надавить, чтобы у него глаза раскрылись шире, чтобы он напрягся. Приятно знать, что метки дали мне и кое-что полезное, силу, например, а не только метафизическую дрянь.
Кровь неожиданно ярко выделялась на бледной коже. Она капала из трещины губ.
— Почему ты уверена, что не так выглядит любой вампир, проведший годы в гробу?
Я посмотрела на него сердито, потому что ничего другого сделать не могла.
— Лжец!
— Почему ты так уверена? — Он прижал меня сильнее — наверное, чтобы подчеркнуть, что ему это тоже не нравится. Все его тело было полно гневом, а не сексом. — Откуда тебе знать, Анита?
Он назвал меня настоящим именем.
— Потому что я некромант, если ты помнишь.
По его лицу было видно, что он не верит, будто ответ настолько прост, и он был прав. Я вспомнила поездку в Нью-Мексико и то, что я там увидела и узнала. Монстр, поднимающийся над стойкой бара в одном клубе в Альбукерке. Он тянулся тонкой полосой плоти, как восходит молодая луна, и потом появилось лицо. Женское лицо с одним застывшим глазом и высохшее, как мумия. Лицо за лицом поднималось из-под стойки, коричневые, иссохшие, ниткой страшных бисерин, связанные кусками тел, руками, ногами и толстой черной нитью, соединяющей их гигантскими стежками, а в средоточии всего этого была магия. Оно тянулось, пока не поднялось до потолка, загибаясь гигантской змеей, глядя на меня. Я насчитала сорок голов, потом больше, потом потеряла счет или смелость считать дальше.
И был в том же городе еще один клуб, и там было по-своему еще хуже, потому что из пытки сделали зрелище… На коже человека появились морщины. Мышцы стали усыхать, будто от чахотки, но там уходят месяцы, а здесь прошли секунды. Как бы ни была добровольна эта жертва, она была мучительной. Человек кричал, едва успевая