Нарцисс в цепях

желаний.
Химера перестал убегать, прижался спиной к белому занавесу. Мы почти вернулись к Черри и Мике. За спиной Химеры, за занавесом, была сплошная стена.
— Кто ты? — спросил он голосом придушенным, пронизанным пульсирующим страхом. Он понюхал воздух, раздувая ноздри. — У тебя даже запах переменился.
— И как я теперь пахну?
Я тронула его грудь кончиками пальцев, не зная, что он будет делать. Он не отодвинулся. Я прижала ладонь к его сердцу и ощутила густой тяжелый ритм, будто я могла его погладить, будто провела рукой по телу барабана. И я поняла в этот момент, чего он хочет больше всего на свете. Он хотел умереть. Кто бы ни оставался в ядре его, что бы ни осталось от бывшего Орландо Кинга, он хотел положить этому конец. Он пытался убить себя с той минуты, как узнал, что ему предстоит стать вервольфом. И не передумал. Он просто не мог заставить себя совершить самоубийство — по крайней мере прямо.
Я наклонилась к нему поближе, прижалась к нему, положив руки ему на грудь.
— Я помогу тебе, — шепнула я.
— Поможешь? Как?
Но в голосе его был страх, будто он и так знал.
Мою грудь пронзила боль. Колени подогнулись, и Химера подхватил меня, осторожно, своими когтистыми руками. Машинально, наверное. Я увидела на миг глазами Ричарда гиенолака, рычащего ему в лицо, ощутила, как рвут грудь когти. Боль была страшная, треск костей, потом онемение, и Ричард не сопротивлялся ему. Он поддался онемению, разливавшемуся по телу. Я в тот же миг поняла, что Ричард хочет умереть, точнее, не хочет жить таким, как он есть. Боль заставила его потянуться ко мне, но руки его были слишком медленны, чтобы защититься. Он ни за что не признался бы, что дал себе умереть, но он хотел этого и потому слишком медленно двигался. Настолько медленно, что гиена вспорола ему грудь как дыню.
Шанг-Да уже оттаскивал от него гиену, а потом я снова оказалась в собственном теле и летела по воздуху, отброшенная за занавес в нишу. Занавес смягчил удар о стену, и остатки оцепенения Ричарда расслабили мое тело, так что больно не было. Я секунду полежала в складке занавеса. Моя рука мазнула за ним — и нащупала металл. Приподняв край занавеса, я увидела, что ниша набита оружием. Я нашла мечи. Химера швырнул меня на них, а шок от раны Ричарда загасил ardeur. Рука моя сомкнулась на ноже, который был длиннее моего локтя. Я поднесла его к свету и увидела, что он серебряный. Ardeur покинул меня без кормежки, а я вооружена. Жизнь хороша.
Потом я услышала звук вонзающихся в плоть когтей или клинков, рвущий звук чего-то острого, врезающегося в мясо. Если часто слышишь этот звук, научаешься его узнавать.
Отсюда мне были видны висящие люди, и их никто не трогал. У меня свело судорогой живот, потому что я поняла, где сейчас Химера, я только не знала, кого из моих он полосует.
Отбросив занавес, я начала вставать, и тут передо мной оказался Абута. Я дернула рукой, держащей занавес, махнула им на Абуту, и тот поступил, как поступил бы любой на его месте: он вздрогнул, и я вогнала серебряный клинок ему в живот, вверх, целя в сердце.
Абута завопил, потянулся руками туда, где Химера терзал моих людей, и выкрикнул что-то на языке, которого я не знала. Пока его тело падало, я дергала клинок, целя в это проклятое сердце, но лезвие застряло между ребрами, и оно было шире моих обычных ножей. Оно не пошло туда, куда я его направляло. Я увидела мелькнувший золотистый мех, и Химера ударил меня тыльной стороной ладони. Я отлетела на висящих людей, ударилась сильно, и они вскрикнули, а я оказалась на земле, пытаясь снова дышать. Его рука попала мне по плечу, и оно онемело.
Химера наклонился над змеем, взял его на руки. Ощутив какое-то движение, я повернулась к Мике и Черри. У нее вся передняя часть тела превратилась в кровавые ленты, будто он полоснул ее когтями с двух боков как можно глубже, нанося максимальное повреждение за минимальное время. Разорванная грудь лихорадочно поднималась и опускалась; Черри была жива.
Тело Мики раскрылось, как спелый плод, брошенный в стену. Внутренности блестели как что-то отдельное, живое. Я видела в его теле органы, которым не полагается никогда видеть дневной свет. Он дергался судорожно, будто хотел порвать цепи.
Я вскрикнула, и что-то в этом паническом страхе снова открыло меня Ричарду. Он лежал внизу на полу, и он умирал, и более того — я чувствовала, что от его сдачи страдают волки. Он был их Ульфриком, их сердцем и головой, и его воля была слабой, а потому слабыми стали они. Гиены и полулюди, воевавшие на стороне Химеры, дрались за то, во что верили, или за тех, кого любили. У волков не было ничего, кроме воли Ричарда к смерти.
И я знала в этот миг, что, если он умрет, за ним пойдем не только мы