Наследие страха

жуткое завывание, не похожее на то, как ребенок просит воды или утешения. Это одна из мертвых малюток взывала к нам, вот что это было.
Немного свежего воздуха. Да, все, что ей требовалось.
И конечно, немного света.
– А потом карты, – вставил Джерри. – Карты поведали нам, что призрак однажды вернется.
– Карты? – переспросила Элайн. Она надеялась, что, поторопив их, она сможет раньше уйти.
– Мы с Джерри ходили к гадалке в Питтсбурге, – призналась Бесс. – Ее звали Джейн Мозес. Вы о ней слышали?
– Нет.
Джерри поделился:
– Она была одной из самых известных гадалок на Востоке, а может, и самой известной. Ее мать и отец были цыганами. Мать – албанской цыганкой, а отец – польским. Мать ее матери была знахаркой, которая зарабатывала себе на жизнь тем, что лечила болезни, после того как умер ее муж. А ее брат Лерой был седьмым сыном седьмого сына – и он умер на руках у Джейн.
Бесс тоже хотелось рассказать часть этой истории. Она заерзала в кресле и вмешалась:
– «Джейн Мозес» было лишь частью ее имени, самой простой для произношения частью. Она разложила карты, и погадала нам на них, и сказала, что нож вообще не прятали. Она сказала, что дух Амелии Матерли, когда он изошел из ее мертвого тела, унес нож. И она сказала – это верный знак того, что призрак собирается однажды вернуться. И она была права. Он вернулся.
– Спустя столько лет, – согласился Джерри. Немного света, прочь от этого полумрака… Немного воздуха…
Это все, что было нужно Элайн.
– Простите меня, – извинилась она. – Мне пора сходить к Джейкобу и посмотреть, как он там. Более того, это уже давно надо сделать.
На самом деле время еще не подошло, но предлог сработал. Минуту спустя она уже торопливо спускалась по лестнице к лужайке. Оттуда она направилась к кухонной двери основного здания.
Она остановилась на пороге, внезапно осознав, что дом – ничуть не лучшее место, чем сумрачная гостиная в покоях пожилой четы.
В этой кухне лежал мертвый Бобо.
И где-то в этом огромном доме лежал нож, которым Амелия Матерли расправилась с детьми, спрятанный там, где окровавленные пальцы поместили его перед самой смертью…
Элайн отвернулась и поспешила на солнечный свет, который разливался по ухоженной лужайке.
Она не знала наверняка, куда идет, но понимала, что ей какое-то время нужно побыть одной, чтобы обдумать события.

Элайн нашла ровную лужайку на опушке большой сосновой рощи во владениях Матерли и уселась там в ярком свете утреннего солнца, предоставив жаре выпарить из нее часть смятения и страха. И только когда она почувствовала, что успокоилась и снова владеет собой, начала размышлять над тем, что с ней приключилось, что все это значит и через что ей, возможно, придется пройти, прежде чем этот кошмар закончится.
Она не могла бросить работу и уехать, не поставив никого в известность, хотя такая мысль приходила ей в голову. Она просто не могла позволить себе такой роскоши. Когда несколько дней назад она приехала в дом Матерли, все, чем она владела на этом свете, находилось в «фольксвагене» – одежда и немногочисленные безделушки, память о детстве и тех годах, что она провела в университетской больнице. В ее бумажнике лежало лишь семьдесят долларов; у нее не было банковского счета и тайных сбережений. Даже машина пятилетнего возраста стоила не слишком много. То, что Ли Матерли любезно выдал ей вперед в счет жалованья, было весьма кстати и давало ей ощущение стабильности, какого у нее никогда в жизни не было. Если она бросит работу, не поставив никого в известность, то, по совести, ей придется вернуть чек, который он ей выдал. Потом она останется без работы – и, хуже того, без хорошей рекомендации для получения другого места. У нее даже не хватит средств, чтобы снять комнату более чем на месяц, на то время, пока она будет пытаться найти работу, и ей, вероятно, придется наняться официанткой или кем-нибудь в этом роде, и за это время ее навыки медсестры будут пропадать впустую. Нет, она не может оставить работу; она, наверное, скорее умрет, чем согласится на неустроенность безработицы.
Но помимо финансовых соображений были и другие. Во-первых, это противоречило ее профессиональной этике – оставлять пациента без помощи. Конечно, с жалованьем, которое они в состоянии предложить, и с дополнительными льготами, перепадавшими тем, кого они нанимали, Матерли сумеют найти другую медсестру за день-два, от силы за три. Но Элайн не могла заставить себя бросить пациента даже на такой короткий период времени. Она считала, что Джейкоб нуждается в ней и что было бы верхом эгоизма оставить его одного, когда у него в любой момент может разыграться новый приступ. Она понимала: ей следует также