Наследники Ваньки Каина

Хозяин угрюмо смотрел в грудь Клычу.
—И за незаконную торговлю самогоном, и за укрывательство уголовного элемента.
Оба помолчали. Слышно было, как шумят внутри дома ожившие после ухода сотрудников гости и как шумно дышит хозяин.
Может, избегнуть есть тропка?— спросил изменившимся голосом Брагин.
Избегнуть — нет. Отсрочить могу,— Клыч сунул в карман куртки наган,— а потом, может, суд и скостит по амнистии.
Освети, начальник.
Могу,— Клыч помолчал. Потом посмотрел на хозяина.— И чайную твою до другого раза погожу запирать. Вопрос есть. Ответишь, ходи в козырях.
Ну?— Брагин перестал дышать.
Кто пришил Клембовских?
Не взыщи,— развел руками Брагин.— Не знаю.
Климов,— сказал Клыч,— начнем опечатывать. Ты, Брагин, собирайся.
Побойся бога, начальник,— застонал Брагин.
Кто пришил Клембовских?
Кот,— после долгого молчания сказал Брагин и испуганно обернулся. Никого не было. Только дверь кухни подрагивала от ветра.
Сообщи, когда появится,— сказал начальник.— Климов, пошли.
Глава II
В семь его растолкал Стае.
—Службу проспишь,— сказал он и умчался.
Климов, с трудом продрав глаза, стал собираться. Майское солнце било в окно. По комнате медлительно двигался золотой водоворот пылинок. Дерево подоконника было теплым от падавших лучей. Из распахнутых створок окна широко входил запах цветущего сада и свежевскопанной земли.
Он вышел на крыльцо. Стае бегал по саду, и за ним с лаем носился щенок. Потом Стае стал наклоняться, раскидывать руки и приседать. Каждый день с неумолимой строгостью Стае развивал свое щуплое тело гимнастикой Мюллера. Климов сбежал во двор, размялся, поиграл полуторапудовичком, сохранившимся у хозяйки от былых торговых времен, потом ополоснулся водой из ведра и быстро оделся. Голубая рубашка с галстуком и штатский костюм стесняли его, но костюмы им всем были куплены угрозыском с процентов, полученных от продажи имущества банды Ванюши. Клейн считал, что агент губрозыска должен быть одет, как большинство населения города. А теперь все больше входила в моду штатская одежда, хотя в губкоме, губисполкоме и в некоторых других учреждениях все еще не решались изменить френчу и галифе. Война только что кончилась, да и кончилась ли? На севере добивали Пепеляева. Владивосток лишь полгода как стал советским. Подошел Стае.
Поедим?
Есть что?
Хозяйка в кредит дала.
Пока ели, Стае листал книжку по цветоводству. В последнее время он бредил цветами. Добыл где-то семян и под смешки хозяйки засадил ими угол сада. Не было на свете более рачительного цветовода.
—Мне вчера Селезнев втык сделал,— говорил Стас, жуя горячую картофелину и морщась от ее жара,— говорит, я должен политпросветработу усиливать. А то, говорит, всякие там Гонтари черт знает какую бузу разводят, а мы им отпора не даем.—Не знаю,— сказал Климов,— за что Гонтарю давать отпор. Нормальный парень… А вот Селезнев твой…—Селезнев человек идеи,— перебил его Стас. — А нот Гонтарь и Филин — это точно: сознательности в них не вижу.
Плохо свое дело делают?— спросил Климов.— Не припомню, чтобы тот или другой на дежурство не вышли, с опасной операции сбежали…
Разве только в этом человек познается?
В чем же, Стас?— спросил Климов, подчищая тарелку.— Объясни ты мне: живет на свете человек, хорошо делает свое дело, не подставляет другим ногу, смотрит на мир, видит его радости и с ними радуется, видит его недостатки и пытается их исправить. Разве это плохой человек?
Эх, Витя,— с горечью сказал Стас,— не идейно ты мыслишь, не социально. Главное дело, на чьей человек стороне, за чью идею он готов голову положить!
А если за свою собственную?— засмеялся Климов.
Вот такой человек и есть индивидуалист и негодныйдля общества элемент.
Стае не умел жить без политработы, зря его в этом упрекал Селезнев.
Вечером увидимся?— спросил Климов, дожевывая последнюю картофелину.
Дежурю в танцзале Кленгеля.
Тогда до завтра.
Бегом, потому что опаздывал,— а Клыч этого не любил,— Климов вылетел из калитки….В комнате подотдела на подоконнике сидел Селезнев в роскошном сером костюме, белой сорочке и «бабочке», туго стягивающей красную жилистую шею. Кепкой он сбивал пылинки с отглаженных брюк. За столом писал что-то Потапыч, дымя короткой обкуренной трубкой. В галифе и спортивной фуфайке, обрисовывавшей мускулатуру, прохаживался Филин.
Не, ей-богу,— говорил, морща низкий лоб и самолюбиво посматривая на остальных.— Если что, я отсюда сматываюсь и открываю спортзал для гиревого спорта.
Капиталец накопил?—