В день шестнадцатилетия Мэри Макалистер, воспитанница монастыря, получает от настоятельницы шкатулку: это семейная реликвия, хранящая тайну рождения Мэри. Девушка покидает монастырь и отправляется на поиски родных в далекий Новый Орлеан…
Авторы: Александра Риплей
дотронувшаяся до груди Мэри и воспрепятствовавшая ее неуверенному продвижению по двору.
– Что такое? Пустите меня. – Мэри стала вглядываться в темноту.
Оттуда вышла молодая женщина.
– Туда нельзя, – сказала она. – Старик умер, и его родные скорбят. – Голос ее был суров и холоден. В осанке и выражении лица сквозили высокомерие и надменность. Более экзотически прекрасного создания Мэри не доводилось видеть.
Ее короткий, тонкий нос был образцом совершенства и соразмерности. Взгляд Мэри сам собой перешел с острой, четко очерченной переносицы на рот с отчетливым, словно резцом мастера вырезанным овалом губ, которые казались окрашеными земляничным соком. Черные глаза были почти прикрыты густой черной бахромой длинных ресниц. Над ними располагались узкие черные брови, изогнутые, словно две радуги. На фоне белоснежной кожи молодой женщины они особенно поражали своей чернотой. Цветом и матовым блеском ее кожа напоминала лепестки магнолии или густые сливки, каким-то образом превратившиеся в атлас.
До этого мгновения Мэри считала самой красивой девушкой во всей Америке Жанну Куртенэ. Теперь она поняла, что Жанна просто хорошенькая. Красота – нечто более величественное, царственное. Красота настолько совершенна, что заставляет усомниться в своей реальности. Красота – это и есть молодая женщина, что стоит сейчас рядом с ней.
Мэри была настолько потрясена, что прошла целая минута, прежде чем до нее стал доходить смысл слов, произнесенных девушкой.
– Умер? Эркюль? Какая жалость! Он был так добр ко мне. – Она повернулась к дому. – Разумеется, я не стану мешать. – Потом она вспомнила: – А вы не знаете, приехала его внучка? Он так хотел ее повидать. Исполнилось ли его желание?
Прекрасные губы девушки раздвинулись. Но прежде чем она успела произнести хоть слово, ее внимание отвлекли. Из кухни выходили Клементина и еще какая-то женщина. Обе громко рыдали. Клементине приходилось поддерживать убитую горем женщину.
– Да простит меня Господь, и все святые, и Пресвятая Богородица! – кричала та. – Он ждал меня, а я опоздала.
– Вот и ответ на ваш вопрос, не так ли? – сказала девушка. Она быстро проплыла по двору, раскинув руки в стороны, и обняла плачущую внучку Эркюля.
«Она движется, как высокая трава на ветру, – подумала Мэри. – А платье ее шуршит, словно ветер в траве». Она заметила, что розовое шелковое платье того же цвета, что и губы девушки, и такими же были мягкие кожаные туфли на крошечных ногах.
Мэри заставила себя отвернуться от этой печальной сцены. Ей было стыдно, что она так хотела получше рассмотреть внучку Эркюля и даже расстроилась от того, что Клементина заслоняет эту женщину и не дает хорошенько рассмотреть ее.
Также с немалым смущением она ощутила, что все еще очень голодна.
Потом новая мысль отогнала чувство голода.
«Интересно, эта девушка не дочка ли внучки? Если так, то она дочь отца Жанны, стало быть, сестра Жанны. Разумеется, оно так и есть. Она и впрямь похожа на Жанну, только намного красивее. Не удивительно, что Берта увезла Жанну. Было бы ужасно, если бы они встретились».
До чего же запутанный и сложный мир этот чужеземный, французский, тропический Новый Орлеан!
Эркюля схоронили на другой день. По повелению Grandpère Мэри присутствовала на похоронах.
– Мы с Филиппом будем тебя поддерживать. Эркюль был хорошим человеком, и все белые из Монфлери должны присутствовать на похоронах, чтобы отдать ему последний долг.
Мэри украдкой обежала взглядом часовню. Потрясающей девушки там не было, ее матери тоже. Главной плакальщицей была Клементина. Она сидела в первом ряду в окружении мужчин, женщин и детей, которые, как пояснил Филипп, были детьми, внуками и правнуками Эркюля.
– Возможно, даже праправнуки есть, – прошептал он. – Я не в состоянии проследить все родственные связи среди рабов Монфлери.
Мэри могла его понять. Маленькая часовня была полна народу, были заняты все скамьи, все дополнительные стулья, свободного места не было вовсе. «Должно быть, здесь человек триста, – подумала она. – Я и представления не имела, что их так много. Чем они все занимаются? И насколько же велико Монфлери?»
Позже, когда они вернулись домой, она спросила об этом Филиппа.
– Точно не знаю, – сказал он. – Grandpère сам ведет все записи. У него нет даже управляющего, и он десятки раз говорил, что заглянуть в книги мне удастся только после его смерти. Я так полагаю, здесь примерно восемьсот акров. Тысяча, если считать болото… Что же касается рабов, большинство работает в полях. Сахарный тростник – культура трудоемкая. Есть и некоторые специалисты – кузнецы и тому подобное.
