В день шестнадцатилетия Мэри Макалистер, воспитанница монастыря, получает от настоятельницы шкатулку: это семейная реликвия, хранящая тайну рождения Мэри. Девушка покидает монастырь и отправляется на поиски родных в далекий Новый Орлеан…
Авторы: Александра Риплей
красота нежных, сливочно-белых цветов на фоне белейшей твердой поверхности мрамора и штукатурки, преданность людей памяти об ушедших близких – сочетание всего этого стерло в ее душе шок, который она испытала, когда Берта Куртенэ так спокойно говорила о необходимости убрать старые кости, чтобы освободить место новым.
Собор Святого Людовика был переполнен людьми. Там было ярко, весело и в то же время благочестиво от музыки, зажженных свечей, ладана. Мэри с трудом могла сосредоточиться на молитве – у нее постоянно возникало искушение глянуть через плечо, удостовериться, что глаза ее не обманывают. Темнокожие – мужчины, женщины, дети – молились рядом с белыми. И не на хорах, не в задних рядах, но по всему собору. И никто не вел себя так, словно в этом было нечто необычное. За исключением самой Мэри. Она никак не могла удержаться и все время глазела по сторонам.
Конечно, так было угодно Богу, так и должно было быть. И здесь это было вполне естественно. Она вспоминала все, что ей говорили, что она слышала от монахинь, от аболиционистов, собиравшихся за столом ее отца, и ей захотелось, чтобы все они в это мгновение оказались в соборе. «Новый Орлеан совсем не такой, – хотела она сказать им. – Новый Орлеан – это рай на земле. Здесь нет несправедливости, а только красота и добро».
Все было неожиданностью, приятной неожиданностью. И одна неожиданность следовала за другой.
Когда месса закончилась, Мэри обнаружила, что ее ждут еще сюрпризы. Воздух вокруг собора был насыщен ароматами кофе и еще чего-то – Мэри не могла определить, чего именно, но от этого запаха у нее слюнки потекли. На широком тротуаре стояли негритянки и готовили на сияющих медных жаровнях, полных тлеющих углей. Кофе, пузырящееся молоко с пенкой. И еще то, что источало неповторимый запах.
– Calas, – пела женщина, готовящая это. – Belle calas… tout chaud… tout chaud… belles calas…
Карлос Куртенэ тронул Мэри за плечо:
– Это рисовые пирожные. Очень вкусные. Мы все отведаем их.
И вновь Мэри заметила, что только ей одной казалось странным стоять и прилюдно есть сразу после мессы. По меньшей мере половина выходящих из собора людей тут же направлялась к женщинам с жаровнями.
Пока они ели и пили, образовывались и распадались группы, и образовывались вновь, уже другие. Берту приветствовала одна группа за другой – друзья были счастливы вновь видеть ее в городе.
Единственным человеком, не окруженным группой друзей, была женщина с ярко-рыжими волосами, которая шла очень быстро и на все приветствия отвечала лишь резким кивком. Она обошла толпу стороной и направилась к кирпичному зданию без окон и без видимых дверей, находившемуся на другой стороне парка, разбитого напротив собора. Гул разговоров затих. Все смотрели на нее. Когда она исчезла в доме, гул возобновился, еще более оживленный, чем раньше.
– Папа, кто это был? – спросила Жанна.
– Это, дорогая моя, самая невероятная женщина во всем Новом Орлеане. Баронесса Понтальба.
Мэри и Жанна уставились на дверной проем, поглотивший рыжеволосую женщину. До этого они думали, что дворянские титулы существуют только в романах.
Карлос Куртенэ не стал рассказывать им о баронессе Понтальба. Он знал ее историю, как каждый житель французского квартала. Но Карлос не считал эту историю подходящей для ушей молодых, невинных девушек.
Баронесса, урожденная Микаэла Леонарда Альмонестер, родилась в ноябре 1795 года. Ее отцом был дон Андрес Альмонестер-и-Рохас, дворянин из Андалузии, который приехал в Новый Орлеан двадцатью пятью годами ранее в качестве чиновника правительства испанского короля, которому тогда принадлежали земли Луизианы. Приехав богатым, дон Андрес многократно увеличил размеры своего состояния в колонии.
Он был щедр и любил свою вторую родину. Когда в большом пожаре 1788 года сгорел собор, он оплатил восстановление и постройку рядом с собором нового здания, которое предназначалось для причта. По другую сторону собора город захотел построить здание для местного правительства. Альмонестер одолжил деньги на строительство и лично наблюдал за работами.
Он построил также часовню для монахинь-урсулинок, лепрозорий за пределами города и новую благотворительную больницу на месте старой, поврежденной ураганом.
За пятнадцать лет, плотно занятых увеличением собственного богатства и благоустройством города, у Альмонестера не было времени уделить внимание личной жизни. Вдруг он осознал, что ему уже шестьдесят, а семьи у него нет. И женился на дочери французского полковника. Десять лет спустя родилась дочь Микаэла, а еще через три года
