Наследство в глухой провинции

мне государственную тайну, — куриный, свежий.
И хотя шницель ассоциировался у меня с пищей общепитовской — в нашей школьной столовке подавали такой, щедро поливая его красным, жирным и несъедобным соусом, — я решила рискнуть и последовать его совету:
— Хорошо, принесите шницель. Салат «Фантазия». И что–нибудь безалкогольное.
— Напиток «Осенний букет».
Интересно, кто у них дает названия блюдам? Салат оказался один к одному таким же, какой в нашем городе делала к праздникам каждая хозяйка. Только называли его оливье. А «Осенний букет» был не что иное, как банальный компот из сухофруктов.
Пока я ждала свой заказ, на эстраде появились музыканты. Двое. Девушка–пианистка, которая села за предварительно установленный электроорган, и юноша с саксофоном. Для начала они заиграли что–то медленное, джазовое. А потом посыпалось: из репертуара Майкла Джексона, из репертуара Патрисии Каас, из репертуара Джо Дассена. Эти двое упорно игнорировали отечественную музыку. Большинство песен было переведено на русский язык, наверное, ими самими — прежде такого перевода я не слышала, но некоторые они исполняли, как говорится, на языке оригинала, причем довольно лихо. Пела в основном девушка. Но временами, оторвавшись от саксофона, ей вторил парень.
Когда же они заиграли мою любимую «Путники в ночи» Компферта, я даже прослезилась от умиления, и это сразу примирило меня с Костромино и его арктическим холодом. Как мало надо человеку!
— Разрешите вас пригласить?
Я подняла голову и обомлела. Как выражалась в таких случаях одна моя знакомая: «доннер–веттер–зер–филь–маль–цузаммен»! Так она якобы по–немецки выражала свое изумление. Передо мной стоял блондин, о котором хотелось сказать: чистокровный ариец. Высокий, широкоплечий, но не ширококостный, с пышными волосами и светло–серыми глазами. Не мужчина, а мечта. Читательницы любовных романов, не оскудела, оказывается, красавцами русская земля.
Я положила руки ему на плечи и под что–то белогвардейски–ностальгическое отдалась ритму танго. Почему белогвардейское? В песне были такие слова: «Морозы по ночам, и рация доносит, что красные в Уфе и нам несдобровать!» Я оказалась не права, кое–что русское солисты ресторана все–таки исполняли.
Эх, черт побери! Аж дрожь пробирает. Красные на хвосте, а мы по тайге уходим вглубь все дальше и дальше!.. Словно мы не потомки тех самых красных.
Но что это? В объятиях такого мужчины я унеслась мыслями совсем не в ту сторону. То есть вместо того чтобы улыбаться ему, внимать с благоговением, я стала представлять себе бедных офицеров из белой гвардии, вынужденных прятаться в холодной тайге. А ведь со мной пытаются о чем–то поговорить. И даже спрашивают мое имя.
Может, назваться Изабеллой? Или Матильдой? Или Эсмеральдой? Победила врожденная честность.
— Лариса.
— Красивое имя.
Имя как имя. Но почему–то хвалить имена приглянувшихся женщин считается у мужчин признаком хорошего тона. Мужчине нравится ее имя — ах, какая прелесть! Что на это скажешь? Ага, угу, спасибо за комплимент, хотя эта похвала вовсе не мне, а моим родителям. Я сказала:
— Мне и самой нравится.
На самом деле я об этом не задумывалась. Лариса в переводе с греческого — чайка. В литературе символ красивой гордой птицы, а в натуре в приморских городах эти гордячки вовсю шарятся по помойкам. Хорошо, свой экскурс в этимологию я произвела мысленно, потому что пришла пора реагировать на имя моего партнера.
— А меня зовут Герман.
Елки с палками, и ол райт! «Уж полночь близится, а Германна все нет!» У меня открылась какая–то болезненная страсть к ассоциациям. Только разве мог быть таким пушкинский герой? Хоть и красавец, но есть в нем что–то мною ощущаемое как негатив. И полное отсутствие именно аристократичности, которая в истинных ее носителях ощущается сама собой.
Человек не напрягается, чтобы ее излучать, он просто ведет себя как обычно, но другие сразу понимают: это порода!
А в Германе словно некая червоточинка. Несоответствие внешнего вида внутреннему содержанию. Как если бы яркая внешность досталась Герману по ошибке. Может, и вправду его далекий предок переспал однажды с тупой, но красивой дворовой девкой и потом уже никто из их рода дворовых не удостаивался внимания господ?
На лице местного Германа, однако, написано полное довольство собой, как и уверенность в том, что меня подобно тысячам других женщин, он сбил своей красотой прямо на лету. А скажи, что не все женщины от его красы впадают в ступор, ни за что не поверит. Только усмехнется: мол, говорите себе, говорите, а отличный товар — вот он!
— Вы, Лариса, в наших местах в командировке, по личному вопросу или,