Наследство в глухой провинции

стукнулся об пол, будто у него раскололся череп.
Я невольно содрогнулась.
Из ресторанной подсобки выскочили двое мужиков и волоком утащили упавшего из зала.
Это мимолетно разыгравшееся действо произвело на меня неприятное впечатление. Тот, кого ударили, и тот, кто ударил, находились явно в разных весовых категориях. К тому же блондин ударил человека, который вовсе не собирался на него нападать.
Но больше всего меня поразила реакция людей, сидевших в зале. Будто ничего не случилось. Так, упала со стола нечаянно задетая тарелка…
Умолкнувшие на время инцидента музыканты опять заиграли, а я подозвала официанта, рассчиталась и пошла к себе в номер. Там было холодно, но не так противно.
По пути из ресторана к входу в гостиницу в огромном холле я опять увидела мужчину, который пытался подойти к столику крутых парней.
Первую помощь ему уже оказали, и теперь он сидел в кресле перед стойкой портье. Его бледность из–за бинтов, охватывающих голову, казалась мертвенной.
Портье, перегнувшись через стойку, громким шепотом втолковывал ему:
— Ты куда полез, глупый? К самому Жоре–Быку! Тебе жить надоело? Знаешь ведь, он не терпит, когда ему докучают.
— Но он должен мне сказать, где Таня!
— Должен? — всплеснул руками портье. — Надо же такое придумать: Бык ему должен. У тебя, Ленька, совсем крышу сдувает.
Но пострадавший за неведомую Таню, кажется, отличался особым упрямством:
— Мне сказали, что последним ее в живых видел Герка–Вирус. Он Таню в машину усаживал. А без Быка Вирус шагу не ступит, это каждый знает…
— В живых? Так ты считаешь, что Таня умерла?
— Иначе она давно бы объявилась, написала…
— Написала. Жених выискался! Да она тебя и видеть не хотела.
— Ты не знаешь! — выкрикнул несчастный Ленька и неожиданно заплакал.
Отчего я решила, что он пьяница? Он и выпил–то немного. Скорее всего для храбрости. Я подошла к нему и спросила:
— Как вы себя чувствуете? Я ничем не могу вам помочь? Извините, что не пустила вас за свой столик. Я в ваш город только приехала и захотела только спокойно поужинать…
Он еще раз всхлипнул, а потом улыбнулся и сказал:
— Спасибо.
Теперь, при ближайшем рассмотрении, я поняла, что мужчина очень молод. Не больше двадцати лет и так невероятно худ — я не удивилась бы, узнав, что он еще и болен. В этом свете удар Германа выглядел особенно подлым.
— За что же спасибо?
— За сочувствие. А помочь вы мне не сможете. Он тяжело поднялся и медленно побрел к выходу. Портье сочувственно взглянул ему вслед и пояснил для меня:
— У него полгода назад любимая девушка пропала. Исчезла, как в воду канула. А до этого ее видели в компании с бандитами. Девочка–то была конфетка.
— Была? Значит, вы все–таки думаете, что ее нет в живых?
Он понизил голос:
— Леня прав, живая давно бы объявилась. Она–то у матери одна. Если бы просто куда уехала, уж родительнице пару строк бы черкнула. Может, лежит где–нибудь на дне с камнем на шее…
Опять в реке? У них тут что, всех неугодных особ женского пола в воду бросают, как Стенька Разин княжну? Я поежилась. Чего вдруг меня потянуло сочувствовать этому жалкому Лене? Что мне какая–то Таня, которую я никогда не видела? Мне–то здесь, что называется, день продержаться да ночь простоять. А потом я уеду и больше об этом несчастном Костромино и не вспомню!
Оказывается, никогда не следует зарекаться.

Наследство за один день оформить не удалось. Вроде и своя фирма есть, а за два года работы я так и не научилась общаться с чиновниками. Вернее, с чиновницами.
Все–таки средь бюрократического сословия они составляют изрядный пласт какой–то изощренной стервозности. Наверное, потому переговоры с женщинами обычно вела Ольга — тут борьба шла на равных, а переговоры с мужчинами, где надо было демонстрировать слабость, деликатность, душевность, — я.
В нотариальной конторе поселка Костромино сидели одни женщины. Жить они явно не торопились. Даже намеки на мою благодарность успеха не принесли. Мне категорически заявили:
— Приходите завтра.
Еще одна ночь в гостинице? Но на часах было всего одиннадцать часов дня, потому я решила поехать на кладбище, зайти на могилу к тете Липе, а потом и посмотреть завещанный мне дом.
Таким образом распланировав ближайшие пару часов, я успокоилась. Первоначально возникшее у меня чувство полной неприкаянности действовало на нервы. Я уже давно не знала, что такое нечего делать, и перспектива чуть ли не сутки слоняться по маленькому незнакомому поселку меня откровенно нервировала.
— Как