Наследство в глухой провинции

пройти на кладбище? — спросила я у какой–то женщины.
Она охотно остановилась, поставила у ног сумки и махнула рукой в одну из улиц:
— Идите по ней прямо–прямо, до конца, там увидите. И взглянула на меня в надежде, что я поясню, для чего мне, неместной, нужно кладбище.
— У меня здесь тетя похоронена, — объяснила я.
Женщина оживилась:
— А кто, если не секрет?
— Олимпиада Киреева.
— Вы, случайно, не в милиции работаете? — вдруг спросила она меня.
— А что, без милицейского удостоверения меня не пропустят?
— Та не, всех пропускают, просто я подумала… — Она не договорила, что именно подумала. Подхватила сумки и пошла, буркнув через плечо: — Будьте здоровы!
Как я поняла, тетю Олимпиаду она если и не знала, то о ней слышала. Но при чем здесь милиция? И что могло бы интересовать милицию в этом сонном поселке?
Я вернулась к машине — чего идти пешком до конца улицы, когда можно подъехать?
Улица кончилась за пятнадцать секунд. Я выехала на грунтовую дорогу и по другую ее сторону увидела невысокую ограду кладбища. Отчего–то могилку тетки я представила в виде такого же, как и большинство других, скромного деревянного крестика с жестяной табличкой. Мама объяснила мне, как ее найти. От основной дороги направо и приблизительно метров пятьдесят пройти пешком, а с левой стороны…
Я прошла эти пятьдесят метров и невольно остановилась у памятника из черного мрамора в виде скорбной женской фигуры, одетой явно не по–русски. Я еще подумала: «Надо же, какую–то иностранку похоронили!»
Велико же было мое удивление, когда я подошла поближе и прочла на табличке, что это могила именно моей тетки, Олимпиады Киреевой, скончавшейся в возрасте, который для женщины вовсе не считается старостью. В возрасте «ягодки».
Я понимаю, разные приколы бывают, но чтобы устраивать их в таком месте… И надпись вообще странная: «Спи, любимая, я иду к тебе!»
А уж ухожена была могила — ни в какое сравнение не шла с могилой бабушки, за которой ухаживали мы с мамой. Какая–то экзотическая декоративная травка, цветы в мраморной же вазе, и ни соринки…
Я даже растерялась от того, что представляла себе могилу тетки совсем по–другому. Чуть ли не заброшенной. И уже заранее мучилась совестью от того, что и в дальнейшем некому будет за ней ухаживать.
Теперь у меня появилось предчувствие, что представляла я себе не так и все остальное. Весь этот поселок, людей, в нем живущих, и вообще всю провинциальную жизнь.
Цветы, купленные у старушки на входе на кладбище, показались мне не подходящими к этому великолепию. Но я оставила их у надгробия, постояла, вспоминая живую веселую тетку, и прошептала:
— Спи спокойно, тетя Липа, мы всегда будем тебя помнить…
И пошла к выходу, все еще удивляясь про себя: надо же, любимая! Почему тетка ни разу не обмолвилась нам с мамой о том, что у нее здесь есть кто–то, кто может вот так шикарно обставить ее смерть. То есть тогда речь шла о ее жизни, конечно. Скрывала? Любила какого–то криминального авторитета?
Скорее всего я просто об этом не знала. О чем–то же тетя Липа шепталась с моей мамой, и обе замолкали, когда я невзначай нарушала их уединение. Считали меня маленькой для такой вот женской откровенности?
Я в задумчивости добрела до своей машины и села в нее, совершенно забыв поинтересоваться у кого–нибудь, где находится улица Парижской коммуны.
Но мне и не пришлось ни у кого спрашивать — она сразу нашлась. Я просто отъехала от кладбища и поехала по дороге, посматривая на таблички с названиями улиц. Парижской коммуны была третьей.
Сама я легко отыскала и нужный двор — номера на этой улице висели огромные на каждой калитке. Наверное, так требовал от жителей частного сектора главный чиновник поселка.
И опять меня ждало потрясение. Я приготовилась увидеть что угодно, но только не такой дом! Он всегда представлялся мне приземистым, мрачным, чуть ли не вросшим в землю, с маленькими оконцами.
А дом оказался веселым двухэтажным теремком с кокетливой мансардой, окрашенный в цвета ранней осени — зелено–желто–багряные. В таком доме хорошо жить многодетной семьей. Стоило лишь слегка напрячь воображение, как можно было представить себе детей, сбегавших с высокого крыльца на бетонные плиты дорожки.
Если учесть, что дом построили еще в начале прошлого века и он тоже перешел тете Липе по наследству, в нашем роду имелось немало оригиналов, которые даже дома строили и красили не так, как другие.
Калитка тоже была под стать дому, какая–то несерьезная — из узкого деревянного штакетника и закрывалась не на щеколду, а на тонкое металлическое кольцо, просто наброшенное на опорный столбик.
Едва я ступила во двор, как из соседнего