Наследство в глухой провинции

«Дома и машины!» — укоризненно напомнил внутренний голос. Из–за событий, связанных с получением наследства, приемом гостей, я совсем забыла о своей бедной «семерке», и она второй день грустила под навесом, и никто не подошел даже, не потрепал ее по загривку, то бишь по капоту. Кому коврижки, а нам — синяки да шишки!
— Вам приходилось прежде бывать в наших местах? — спросил Герман, небрежно поддерживая руль. Машину он вел виртуозно, мне такому еще учиться и учиться!
— Нет, не приходилось, — честно созналась я.
— Однако, наверное, вы умеете заводить знакомства.
— Думаю, что умею, — согласилась я.
— По крайней мере одним из первых навестил вас не кто–нибудь, а сам главный разыскник района, — вроде небрежно заметил он, но я почувствовала, что его это отчего–то интересует.
— Неужели в вашем поселке ничего нельзя скрыть? — решила посмеяться я.
— Бесполезно, — криво усмехнулся Герман.
— Тогда почему же неизвестно, кто убил тетю Липу? — ляпнула я и ужаснулась собственной неосторожности.
А вдруг этот человек, которого я совсем не знаю, как раз и имеет отношение к смерти Олимпиады? Кстати, второй раз мне приходит это на ум, и почему–то второй раз я не исключаю такой возможности.
И при этом… Какая все–таки дура! Еду с ним на край света, никто об этом не знает, так что если я вдруг исчезну, никто и не догадается куда… Нет, лучше об этом не думать.
— Это вам местные понарассказывали? — пренебрежительно хмыкнул Герман. — Поживите здесь еще недельку–другую, таких ужасов наслушаетесь, от страха сбежите домой… Или вас таким не испугать.
— Ну почему, я такая же трусиха, как и все.
Герман с интересом глянул на меня:
— Вы только сотнику нашему не скажите этого — «как и все», он обидится.
— Он считает, что чувство страха ему не ведомо?
— По крайней мере он так говорит.
Минут через сорок Герман свернул с трассы на проселочную дорогу, тоже асфальтированную, и вскоре машина остановилась перед высоким забором из природного камня.
Постороннему взгляду не представлялось возможности проникнуть за ограду, которую поверху венчал частокол из позолоченных металлических пик. Без помощи специальных приспособлений. Рядом с воротами имелся, как выяснилось, домофон, и в него Герман, нажав кнопку, сообщил:
— Мы приехали, Георгий Васильевич.
— Надеюсь, девушку ничем не обидел? — услышала я.
— Напрасно подозреваете меня в грубости и невежестве. Мы к женщинам всегда относимся с уважением.
Герман говорил это явно для меня, но сотник хохотнул:
— Наслышаны!
И ворота отъехали в сторону.
«Мерседес» зарулил в огромный двор, где слева от ворот под арочной крышей из какого–то цветного пластика на асфальтированной площадке машина остановилась. Герман открыл дверцу и подал мне руку — все как в фильмах про аристократов.
И так рука об руку мы пошли по аллее, обсаженной еще молодыми деревьями. «Как по облаку», — пел Высоцкий.
Аллея привела прямо к дому с колоннами, и на крыльце его нас ждал хозяин в элегантном белом костюме. А то я уже стала бояться, что меня привезли сюда для того, чтобы уговорить вступить в его сотню. Значит, ошиблась. Для этих целей он обрядился бы в казачий мундир.
Георгий Васильевич легко сбежал по ступеням. Сразу видно, этот мужчина — сторонник здорового образа жизни и, похоже, зарядку по утрам делает. В отличие от некоторых.
— Ларисонька! Какая честь для меня!
Он сиял, как начищенный самовар. Я ничего не понимала. Передо мной разыгрывалось представление, и чем больше я его лицезрела, тем больше недоумевала. Герман чуть не вывихнул ногу, бросившись открывать мне дверцу машины. Сотник Далматов целовал руку и глядел проникновенно, прямо в глубь моей нежной девичьей души.
Эти два возрожденных казака повели меня в дом, точно бесценную и весьма хрупкую вещь.
В большой гостиной — а если точнее, в холле с потолком в два этажа и огромными витражными окнами — был накрыт стол. Еще точнее, стол был накрыт пока лишь скатертью, но даже беглого взгляда на нее было достаточно, чтобы определить: скатерть дорогущая, чуть ли не антикварная, вилки–ложки серебряные — целое состояние, как определила я. Неужели хозяин собирался обедать здесь со своим верным соратником Германом? Или он пригласил на обед свою свежую сотню? О том, что здесь ждали меня, я даже не осмеливалась подумать.
Хорошо живет Георгий Васильевич. По кличке Жора–Бык. Что же это за казаки, у которых клички как у зеков? Не иначе штрафники. Это я сама с собой так шутила, потому что, несмотря на гостеприимство и расшаркивание передо мной обоих мужчин, отчего–то мне было не по себе. Я боялась не оправдать их ожиданий.
— Проходите,