Не будите спящую тайгу

и скамейки, и стол. И даже запас дров лежал в углу. А в другом углу был виден лаз: заботливые хозяева выдолбили в мерзлоте яму, чтобы хранить всякую всячину, такой вот первобытный холодильник.
— Эх, знали бы! Тут и мамонты, тут и жилье.
— Ребята, а если сюда перенести лагерь?
— Весь?! Замучимся таскать. Но посмотреть мамонтов все захотят, и переночевать есть где, за день можно дойти.
— За один день тяжело…
— Тяжело, да можно. И что, мужики? Давайте сюда мясо принесем?
— Сперва сами поедим.
— Поедим. А потом принесем.
Уже к началу разговора первые щупальца тумана стали проникать в долину, течь вниз по долине Исвиркета. В плотном тумане принесли к избе мясо медведя и поели его от души — благо, хватало всем, и надолго.
Но и выступить домой пришлось в тумане, и хорошо было одно — в тумане не было никаких кровососов. И еще было хорошо, что большую часть барахла решили оставить в избушке и шли налегке, только с оружием, ляжкой странного медведя и всем нужным для еды посреди дня.
Пришли в лагерь смертельно уставшие в самом конце дня двадцать шестого мая, когда туман уже редел, на звук била: подвешенной на шест здоровенной кастрюли, по которой Женя колотил обухом топора. И хотя туман редел, и выстрелы, и огонь оказались не лишними.
Экспедиция опять сидела вместе, все гомонили и шумели, кормили друг друга и поили чаем. После долгого похода и тумана, после мамонтов и следа на глине Коттуяха особенно приятно было, что все целы, что все вместе и что худшее позади.
Настроение было, как в праздник, и это настроение только усиливал ветер, разгонявший поднимавшийся туман.
А портил весь праздник Михалыч. От полноты чувств, выражая прекрасное расположение духа, Михалыч пел, и этого было достаточно.
— Я помню тот ванинский порт, и рев сирены угрюмый! — выводил Михалыч, мрачно помахивая головой, и звук его голоса был несравненно мрачнее корабельной или лагерной сирены, хотя и сравним с ними по силе. А поскольку репертуар Михалыча был поистине необъятен, но в чем-то главном очень схож, над лагерем разносились совершенно устрашающие звуки, словно индейцы всем племенем стали душить очень осипшего бизона, издавая при этом дикие вопли. Во всем плохом есть хоть что-то хорошее; в данном случае хорошее было в том, что далеко не каждый пошел бы в направлении, в котором доносится бодрое, жизнеутверждающее пение Михалыча. Даже этот… со ступней в полметра, и то как следует подумал бы, когда Михалыч выводил:

Дают нам всем срока огромные,

Кого не спросишь, у всех указ!

Взгляни, взгляни в глаза мои суровые,

Быть может, видимся в последний раз!!

Андрей Лисицын, как ни падал от усталости, запел под гитару что-то более приличное… Но Михалыч не мог не подпеть. А подпев, опять завел свое, с блатными долгими подвываниями:

Я видел, как с фаршмаком ты стояла у скверу,

Он пьяный был, обнял тебя рукою!

Тянулся целоваться, блядь, просил тебя отдаться, блядь,

А ты ему кивала головою!!!

— А кто такой фаршмак? — заинтересовался Пашка.
— А это такая п…, которая всегда в з… пу лезет, — объяснил Михалыч с предельной, прямо-таки лагерной доходчивостью. Он пел, наводя страх на всех, кто только мог бродить в окрестностях:

Канает пес, насадку левируя,

Где ширмачи втыкают вилы налегке!

Он их хотел покрамзать, но менжует:

«Ох, как бы шнифт не вырубили мне»!

Остановить его не было ни малейшей возможности; тем более, что вдохновение Михалыча не имело ни малейшей связи с алкоголем, как и хорошее настроение. Надо было ждать или когда кончится настроение, или появится что-то, мешающее петь Михалычу. Как вот, например, сеанс связи.
И через полчаса опять народ весело гомонил, не прижимаемый к земле акустическим ударом, издавая и слушая звуки, не оскверняемые воем блатных песен.
А на другом конце навеса на складном стуле примостился Михалыч и временно не пел, вел беседу с господином Тоекудой, а Андронов им переводил. Мол, да, есть мамонты, но мертвые. Мертвые, но хорошей сохранности. Скорее всего, ископаемые. Нет, вряд ли они погибли сейчас. Гораздо вероятнее,