Не отпускай мою руку

растений.
— Папа, подвинься, мне ничего не видно.
Желто-зеленые поля тянутся насколько хватает глаз, спускаются к океану полосами, разделенными узкими темно-серыми потеками лавы. Наверное, это самый однообразный пейзаж на всем острове… Над верхушками стеблей возвышается только колокольня церкви Нотр-Дам-де-Лав, напоминающей Шартрский собор в миниатюре.
Растительный лабиринт… Марсьяль долго изучал карту. Питон Мока — это старый, осыпавшийся вулкан, высота которого не достигает и пятисот метров. Никакого сравнения с нависающим над ним исполином Доломье, зато с него открывается масштабный вид на весь юго-восточный берег острова.
Софа, привстав на цыпочки, таращит глаза:
— А почему у синей дамы, вон там, видишь, зачем у нее зонтик?
Марсьяль смотрит туда, куда показывает его дочь. Почти под грязно-розовой колокольней церкви Нотр-Дам-де-Лав — статуя Девы Марии с молитвенно сложенными руками, совершенно обычная, за исключением одной детали: Пресвятая Дева держит над головой большой зонтик того же лазурного оттенка, что и ее отделанная золотом туника.
— Она защищает нас от извержений вулкана, солнышко. Здесь ее очень хорошо знают. Видишь, сколько цветов у ее ног? Это ей принесли в благодарность.
— Это благодаря ей жандармы не смогли нас поймать?
— Может быть…
— Я тоже принесу ей цветы. Мы пойдем с мамой…
Марсьяль чувствует, что сердце у него начинает биться быстрее. Он тянет дочку назад, чтобы она оставалась под прикрытием стеблей. На этой высоте туман совсем рассеялся. Он — скорее для большей уверенности, чем по необходимости, — вытаскивает из кармана карту масштабом 1:25 000. Им остается идти меньше километра, надо только спуститься к океану вдоль ручья.
— Мы пришли, солнышко! Посмотри вниз — видишь большие черные камни, уходящие в море? Это бухта Каскадов.
— И там нас ждет ма…
Софа не успевает договорить — рука Марсьяля накрывает ее лицо, и ужасный мокрый платок с силой трет губы, лезет в рот.
15 ч. 41 мин.
— Папа, мне же больно…
Я прекрасно поняла, платок — это из-за того, что я начала говорить про маму. Стоит мне о ней заговорить — папа всегда найдет способ не отвечать.
Папа наконец убирает платок от моего рта и показывает мне.
Я отдергиваюсь. Мне страшно.
Платок весь красный!
Я провожу пальцем по лицу — ничего не понимаю, у меня нигде не болит.
Папа продолжает улыбаться, как будто ничего такого не случилось. До меня не сразу доходит. Ну да, я совсем забыла, чуть выше мы нашли на деревьях фрукты. Гуаява — вот как они называются. Мне они так понравились! Я ими прямо объедалась, почти так же, как когда мы с мамой собирали ежевику в лесу Монморанси. Папа объяснил мне, что здесь они так быстро разрастаются, вытесняя все другие деревья, что люди, когда гуаявы попадаются им на глаза, выдирают их с корнем.
До чего глупо!
— Папа, теперь я чистая?
— Почти. Можно подумать, что ты накрасила губы. Хочешь на руки, солнышко?
— Я не устала…
Это правда, только в другую сторону. Я не устала… Я… я совсем выбилась из сил! Только папе я этого не показываю! Не для того я так долго спускалась с такой высокой горы, чтобы теперь заснуть. Всего за несколько минут до того, как увижу маму!
Там, в бухте Каскадов.
Если только папа не врал мне с самого начала.
— Ты вела себя как большая девочка и отлично держалась, — говорит он. — Но, прежде чем мы доберемся до моря, нам надо пройти последний кусок дороги, и нельзя, чтобы нас узнали. Жандармы продолжают нас искать. И теперь они знают, что ты переодета мальчиком.
— А что изменится оттого, что ты меня понесешь?
— Твой папа все продумал…
Папа наклоняется и достает из рюкзака уродское и грязное одеяло. Я узнаю его — это одеяло папа подобрал в гараже дамы с голубыми волосами, которая теперь в бездонной яме вместе со своей машиной.
— Я заверну тебя, солнышко, в это одеяло и понесу на руках. Так, чтобы могло показаться, будто я, как делают местные, несу хворост, стебли тростника на растопку или листья пандана, из которых плетут корзины.
Я все равно не понимаю. Папа протягивает ко мне руки.
— Залезай, солнышко…
Я долго не решаюсь, потом делаю, как он сказал. Я протягиваю руки ему навстречу и, как только мои ноги отрываются от земли, чувствую, как на меня разом наваливается усталость, окутывает все мое тело, горячая и темная, как это одеяло, от которого ужасно воняет.
15 ч. 43 мин.
Марсьяль начинает спускаться. На то, чтобы пройти вдоль ручья, ему требуется меньше десяти минут. Софа, совершенно измученная, зевает у него на руках. Когда они подошли к тянущемуся вдоль побережья