Недобитый

водится. Уже совались вниз, да только возвращались не все. Оставшиеся решили, что тамошние мыши не стоят такого риска.
— Я… Я не могу здесь оставаться. Мне нужен свежий воздух.
— Давайте к выходу переберемся, там поменьше воняет. У костерка погреетесь, отвара горячего выпьете, покушаете.
— Хорошо. И старика ко мне приведи. Я тут кое-что надумал, но вопросы к нему остались.
— Так он уже ничего вам не расскажет.
— Почему?
— Так помер он.
— Как?!
— А молча. Накушался, лег, и не встал больше. Зря ему столько хлеба дали. А может и не зря: хоть сытым помер. Эй! Сэр страж! Что это с вами?!
— Тук! Как можно так жить?! Да что вы за люди?!
— А я то здесь при чем?! Мы на Бакае так не жили. И в норы у нас никто не прятался. Это все местные. Здесь, возле берега, самое межгорское отребье в последние годы жило. Другие ушли — не выдержали. Демы покоя не дают — постоянно шастают. Приличный хозяин везде себе дом справит, и занятие найдет, а такие как эти нигде не нужны. Они и сами это знают, вот и не рыпаются.
Покосившись на тело мальчика, я покачал головой и непреклонным тоном постановил:
— Ужинаем, потом вяжем всех и тащим за собой. Оставлять их не будем.
— Так сбегут по дороге.
— Отведем подальше от пещеры, может хоть дорогу не найдут. Да и не все сбегут.
— Ваша правда — не все. Ох и нелегко с такими будет. Бочку вшей в замок притащим — не отмыть и не отстирать здесь.
— Много людей?
— А кто ж его знает… Справимся как-нибудь.
— Хорошо. Нам надо справиться, иначе… Тук — да нельзя так жить! Чтобы дети умирали и старики плакали от голода. Это в голове не укладывается…
— Говорите будто церковник, но ваша правда. Нельзя.
— Потом пойдем другой дорогой. Южной. Епископ говорил, что мосты на ней целые.
— Если так, то пройдем. А если нет, то трудно придется. Дожди чуть не каждый день — реки раздуло.
— Дойдем до Черного озера, и там меня оставите. В Мальрок вернусь сам. Позже…
— Да вы что говорите?!
— Так надо. Дело у меня там. Важное.
— Рехнулись?! Да здесь одному даже мне боязно оставаться, а вас того и гляди зайцы обижать начнут!
— Ну, с зайцем, предположим, я как-нибудь справлюсь. Не спорь. И не перечь мне.
— Так я же для вашего добра!
— Знаю, потому и не сержусь на такие слова.
— Раз уж дело важное, так давайте все вместе его сделаем, а потом вернемся в замок.
— Нет. Я должен быть один.
— Ну хотя бы меня с собой возьмите. Один или два — разница невелика.
— Тук — ты молодец, и спасибо тебе за все. Но я должен быть один. Это очень важно. Настолько важно, что я описать не могу. От этого зависит моя жизнь. Даже тайком за мной никому идти нельзя.
— Да что же это такое! Как я людям в глаза потом смотреть буду! Оставил сэра стража больного и немощного, а сам в теплый замок подался! Так получается?!
— Скажешь, что я приказал. И скажешь, что это дело касается только стражей. Никому кроме них за мной ходу нет.
— Сэр — да вы и сотни шагов не пройдете. Да вы поскользнетесь на ровном месте и что-нибудь сломаете. Да вас без ветра шатает.
— Верхом поеду.
— Ага. И свалитесь к вечеру, если не раньше. Как вчера свалились. Сэр страж: давайте вы в себя немного придете, а потом уж езжайте куда хотите — никто и глазом на такое не поведет.
Я знал, что уговорить Тука будет труднее всего — излишняя демократичность бакайцев играла против меня: порядочный слуга перечить своему господину не должен. Но ничего — обязательно добьюсь своего. С горбуном это будет гораздо легче, чем с сержантом. Солдафона я бы ничем не пронял…
* * *
Быстро выйти не получилось. Для начала доблестные воины часа два выволакивали жителей пещеры на свет божий. Лишь единицы из них при этом не оказывали сопротивления, да и то по причине крайней степени изнеможенности. Глядя на этих дистрофиков, я содрогался. Сами себя довели до предела, добровольно закрывшись в подземном концлагере.
Некоторые и впрямь будто одичали — несмотря на путы, пытались сопротивляться. Даже до зубов дело доходило. Парочка женщин почти непрерывно завывала, время от времени им начинали аккомпанировать остальные. Плакали дети, ругались чумазые мужички. Несмотря на то, что дело происходило на улице и сидел я на приличном удалении от входа, ноздри улавливали нехорошие ароматы — смердело от здешних межгорцев будто от веками не чищенного нужника. Это вызывало омерзение и напрягало — наводило на мысли о страшных болячках. Хотя если верить историкам, на Земле существовали целые народы незнакомые с водной гигиеной. Их представители доживать до глубокой старости ухитрялись. Говорят, одеколон и духи изобрели, чтобы заглушать вонь. Не верю — подобный духан никаким парфюмом не заглушить. Или