Недобитый

быть одинаковой по всей протяженности, иначе витки будут неравномерны. И это только на радиальные контуры. Если посчитать все катушки индуктивности и реле, то мне надо найти около двух километров медной проволоки диаметром менее миллиметра. Если с толстой что-то можно решить и в этих условиях, то кто мне вытянет провод в восемнадцать сотых миллиметра? Есть такие уникумы? Можешь не отвечать — сам знаю, что нет. Для подобной работы необходимо специальное оборудование. Я в общих чертах представляю какое — меня учили. Но лишь в общих. В голове четко засело слово «фильер1», и даже кое-какие мысли насчет того, что же это такое. Но этого мало. Сюда нужен гений, знающий о проволоке все. Но даже он окажется в тупике, когда, потратив не одно десятилетие, сделает свою проволоку и очередь дойдет до всего остального. Установку проектировали максимально простой, но это лишь с точки зрения развитой технической цивилизации. Для местного уровня она по сложности то же самое, что лазерный принтер для древних египтян. Необходимы сплавы с заданными свойствами, химически чистые материалы, прецизионная обработка многих деталей. Много чего сложного понадобится. Невозможного… Не утомил тебя деталями?
# # 1 Фильер (фильера) — рабочий орган волочильных станков.
Гоб не ответил, но я на него не обиделся. И правильно: чего обижаться? Молчаливый собеседник это как раз то, что мне сейчас нужно. Накипело на душе…
— Ты уж извини. Подошла пора переосмысления своих действий и перспектив, а обсудить это не с кем. Идеальный собеседник — попугай. Но его нет… Это, кстати, плюс — можно разговаривать на местном, почти не используя русский, как делаю с ним. Знаешь — я привык к этому телу, вот только оно не привыкло к моему родному языку. Говорю, и будто ком в горле — не лезут слова. Не привыкли связки к такому сочетанию звуков. Ваш язык мелодичнее, мягче. В сравнении с ним наш похож на окопный лексикон немецкого фельдфебеля. Извини — отвлекся. О чем я вообще? О своих перспективах? С ними я, похоже, определился — сейчас доем сало и начну захватывать ваш мир. Понимаю, что послали меня не за этим, но не суди строго. Ведь с первого дня все идет плохо. Меня бьют, пытают, убивают. Я куда-то зачем-то бегу, ищу что-то, сам не знаю что. То мечтаю зарыться в норку, то тянет на тупые подвиги ради этой самой норки. Гоб — это все от растерянности. А растерянность от отсутствия цели. Сборка установки хорошая цель, но делать ее первоочередной не совсем удачная идея — даже в ближней перспективе мне грозит технологический тупик. Но вот с ресурсами целого мира глядишь, и что-нибудь придумаю. Так уж получилось, что захватить планету проще, чем протянуть несколько километров тонкого провода. Смешно… Но не в установке дело. Мне надо что-то менять в этой жизни, иначе так и останусь мишенью для тумаков и неприятностей. Я бацилла в теле чужого мира — или ваша иммунная система меня доконает, или превращусь в вечно трясущегося зайца, отупев до животного состояния. Надо не прятаться — надо чтобы от меня прятались. Нападать, а не лелеять паранойю. Брать инициативу в свои руки, а не бегать от полуграмотных аборигенов. Завоеванный мир — покорный мир. Мне придется добиться от него покорности ли хотя бы заставить со мной считаться. Ты, конечно, скажешь, что я далеко не супермен, чтобы в одиночку справиться с целым миром. Склонен согласиться, но заодно укажу на один нюанс: вот уже около полугода я здесь протянул. А ведь восемь моих предшественников не продержались и нескольких минут. Везение? Может и так. Но уж слишком длинная у него полоса. Ненормально длинная. Или я гений удачи, или здесь что-то другое. Будет свободное время — подумаю над этим. А пока что надо начинать действовать. Завоевание мира дело серьезное — чем быстрее возьмусь, тем раньше закончу. Ты со мной согласен, Гоб?
Из всего моего монолога до дема не дошло ни слова. Да я и не надеялся. Привык к отчетам, которые регулярно диктую попугаю, вот и воспользовался первым попавшимся заменителям. Разумеется, врагу доверять нельзя, но в этом человеке я уверен — он никому ничего не расскажет.
Распрямившаяся плеть «вьетнамской расчески» угодила в пах воина парой граненых колышков вытесанных из сухого дерева. Будь на деме кольчуга, все бы обошлось, но он оставил ее у пещеры, занимаясь наблюдениями налегке. За что и поплатился.
Как и в случае с Марушем он не умер сразу. Но по болезненности ранения в пах, пожалуй, лидируют. Гоб застыл статуей, разинув рот в безмолвном крике. Изо рта не вырывалось ни звука, но он кричал. Боги — как же он кричал. Боль лилась из его помутневших глаз, из скрюченных пальцев, вонзивших ногти в ладони, из задыхающихся легких. Почему он не падает? Человек, как бы ни был силен, не может терпеть это вот так — почти бесконечно.
Или?
Демы