Тяжело остаться прежним, пережив собственную смерть. Вдвойне тяжелее остаться нормальным, умерев и воскреснув дважды. А уж сохранить способности к магии, оказавшись в чужом теле, это уже что-то из разряда чудес. Впрочем, хороший некромант способен еще и не на такое.
Авторы: Лисина Александра
когтей и разочарованный вой более крупного соперника. Ухмыльнулся, поняв, что неожиданно получил неплохую фору. Снова огляделся, уверенно направившись в дальний угол. И лишь оказавшись возле невысокого каменного возвышения, спрятанного с трех сторон за мощными колоннами, в недоумении остановился.
На возвышении лежал мальчишка… вернее, уже почти юноша, если судить по едва заметному пушку на смертельно бледных щеках. Обнаженный. Невероятно худой, если не сказать истощенный. Распластанный на камне, как беспомощная лягушка на столе вивисектора. Его руки и ноги были прикручены ко вбитым по краям постамента штырям. Голова запрокинута назад и надежно зафиксирована железным обручем. Живот вспорот. Сизые кишки безжалостно вынуты и аккуратно разложены рядом, точно по секторам тщательно расчерченной вокруг тела гексаграммы. На груди мальчишки виднелись засохшие бурые разводы, при внимательном прочтении складывающие в сложные руны. А слева… как раз там, где навеки застыло некогда полное сил сердце… торчала рукоять ритуального кинжала, от которого во все стороны тонкой светящейся паутиной расходились те самые нити, которые привели меня в такой восторг.
Я не сентиментальный старик и не легкомысленная барышня, способная при виде крови с тихим стоном осесть на пол, выразительно прикрывая глаза руками. Я видел многое за свою долгую жизнь. В том числе, замученных насмерть невольников. Распятых за малейшую провинность слуг. Убитых. Просто мертвых. Воскрешенных и снова убитых. Я видел трупы детей, умерших от истощения; женщин, подвергнувшихся жестокому насилию; и даже ближайших родственников, которым сильно не повезло по жизни и которых, к сожалению или счастью, у меня уже не осталось.
Я так же видел, как медленно и мучительно умирал мой учитель, день за днем теряющий не только силы, но и надежду. Видел, как еще более мучительно умирал мой ученик, который не оправдал нашего общего доверия. Более того, сам стоял у секционного стола и бестрепетно вскрывал ему вены… но мальчишка… совсем еще безусый… ни в чем не повинный мальчишка, единственная беда которого заключалась в том, что он имел несчастье родиться в семье некроманта… та самая, пресловутая чистая душа, в поисках которой многие проводят целые годы… и совсем юное, полное сил тело, в котором скрывается так много доступной, невероятно легкой для усвоения энергии. Еще не ставшее мертвым, но уже переставшее быть живым. Остановленное в самый миг умирания. Навеки застывшее на границе между жизнью и смертью. Но обреченное на бесконечные муки. С небьющимся сердцем и еще трепещущей, прикованной к нему душой, растянутой между светом и тьмой, как тонкая связующая ниточка. А по ней, как по руслу высохшей руки, с ТОЙ стороны беспрерывно текла украденная энергия…
Признаться, при виде ТАКОГО источника у меня впервые за много лет чтото дрогнуло в груди.
Нет, отнюдь не от вида окровавленной кожи. Не от жутковатого зрелища запавших щек и провалившихся внутрь, бешено двигающихся под закрытыми веками глаз мальчишки. Не от вида беззвучно распахнутого рта, откуда не доносилось ни крика, ни даже короткого вздоха. А от внезапного осознания того, что так красиво говоривший о своей нелегкой судьбе барон рискнул… вернее, посмел поднять руку на своего… сына, наверное? Потому что только родная кровь могла дать ему такой поразительный отклик. И только над ней он мог так легко повелевать.
Мне, по воле случая не успевшему зачать собственного ребенка и в силу былой одержимости работой не сумевшему даже толком выкроить время на женщин, а теперь вообще лишившемуся возможности продолжить род, было дико видеть проявление такой чудовищной практичности.
Родная кровь… что может быть дороже?!
Конечно, мы бываем жестокими и равнодушными. Мы почти всегда невозмутимы, нечеловечески спокойны, хладнокровны и абсолютно безжалостны при проведении обрядов. Этого требует от нас наша профессия. Так нас воспитывают с детства и приучают к своей и чужой боли. Поэтому же мы никогда не смотрим в глаза своих добровольных или обреченных на это правосудием жертв. Не думаем о том, кем они были и за какие прегрешения попали на плаху, чтобы потом согласиться стать помощником некроманта… за нас все решала королевская воля. И воля Совета. А все наши жертвы… по крайней мере, МОИ жертвы… не имели ничего общего с тем, что я видел сейчас.
А тут барон сам… своими руками… обрек родное чадо на ТАКОЕ?!
Нет. Этого я никак не могу понять. И принять, наверное, тоже никогда не сумею. Хотя бы потому, что своих детей у меня уже никогда не будет. И потому, что за последние пятьдесят лет я успел много о чем подумать и самым решительным образом пересмотреть свои
