При попытке входа в гиперпространство, космический корабль «Лебедь» потерпел крушение. Связь с ЦУПом и кораблями сопровождения оборвалась, запасы энергии иссякли, приборы сигнализировали о реальных, но неизвестных испытателям опасностях. За всю историю кораблей Дальнего прыжка ничего подобного не случалось. Назад, в обычное пространство экипаж выйти не смог.
Авторы: Бушков Александр
нескромный вопрос? Может быть, тебе в какой-то мере жаль славы первопроходца?
– Нет, не все ты поняла, – сказал Панарин. – Знаю я цену славе – была, не всегда над нами иронизировали… Ты ведь тоже не ради славы работаешь. Видимо, вся сложность в том, что до сих пор при всех наших свершениях у нас не было открытия, которое в таком масштабе взвихрило бы жизнь человечества и смогло проникнуть во все уголки нашего дома. И нам еще долго мучиться шоком, стрессом, пока не найдем свое место в новой жизни…
Марина приподнялась на локте и слушала внимательно, а он говорил и говорил, растворяя в серьезных раздумьях о будущем тяжелую тоску – потому что не должно было быть тоски, изменившуюся жизнь следовало понять и отыскать в ней свое место…
– Великолепно, – сказала Марина. – А я-то, глядя на тебя во время разговора со Снергом, решила, что ты совсем пал духом.
– Может быть, я и о тебе то же думаю?
Она опустила ресницы, и Панарин понял, что все тревожащее и болезненное лишь загнано вглубь, что не исчезла еще прозрачная стена…
Ничего еще не было ясно, они стояли на пороге, волшебный занавес, скрывающий будущее, был задернут, но протянуть руку необходимо…
Панарин протянул руку и коснулся плеча женщины, которую любил.
(повесть)
Тот не мужчина, кто ни разу не ссорился со своей возлюбленной.
Я придумал этот сомнительных достоинств афоризм только что, и поначалу он мне понравился. Было в нем что-то мужественно-старинное – латы, шпаги, котильон, или, если обратиться к более близким временам – решительный подбородок и стальной взгляд какого-нибудь короля салунов территории Невада. И стук копыт – полуобъезженного мустанга, и заросли чапарраля…
– Готова спорить, он даже не слушает! – Вернул меня в двадцатый век раздраженный голосок Алисы. – Ну, о чем я сейчас говорила?
– Тот не мужчина, кто… – машинально пробормотал я и, как ни странно, угодил в яблочко.
– Вот именно! – энергично сказала моя невеста. – Тот не мужчина, кто в тридцать лет хоронит себя в этом дурацком обезьяннике!
– Все-таки родственники, хотя и чрезвычайно дальние… – пробормотал я.
– Он еще острит!
Когда размолвка с невестой происходит в машине, на пляже, в собственной квартире – в этом есть все же устоявшаяся обыденность, скучная банальность. За тысячи лет это происходило с тысячами людей. Однако, когда такая ссора разыгрывается в зоопарке, у клетки с обезьянами, – в этом нет никакой серьезности. Еще и потому, что обезьян это ужасно забавляет, и они прилежно стараются скопировать увиденное.
– Милая, какая ты красивая, когда злишься… – мечтательно проворковал я голосом фатального первого любовничка из дешевой мелодрамы. Этот затасканный прием, как и следовало ожидать, не возымел никакого эффекта.
Я заранее знал, что она скажет, не впервые эти разговоры звучали и не впервые приводились эти примеры. Я и сам знал, что Барри Даммер разъезжает уже на «континентале», что Сони Меруотер давно получил лабораторию, признание и неограниченные кредиты, что Элая Кристмен стал лауреатом премии Планкенхорста, а там, чем черт не шутит, и замахнется на награду имени почившего фабриканта динамита… Что все они – мои бывшие однокашники по колледжу. Что они добились успеха, а я прирос к этому несчастному зверинцу.
Она выложила все это; а потом принялась перечислять моих изрядно наследивших в мировой истории сверстников – тех, кто в тридцатилетнем возрасте создавал империи и разрушал империи, топил пиратские флотилии и командовал пиратскими флотилиями, строил соборы и открывал математические законы, ныне немыслимые без их имен, выбивался в генералы и премьер-министры, летал в космос и на международные симпозиумы, короновался и свергал королей. Все-таки образование вредит женщинам – очень уж странные выводы склонны они порой делать из познанного…
Итак, все катилось по привычному сценарию – Алиса пыталась пробудить во мне дремавшее под спудом благодушной лени честолюбие, а я сопротивлялся этим спасательным операциям, что давалось мне нелегко – я люблю Алису, но люблю и свою работу, своих обезьян…
– Дорогая, ну что я могу поделать? – спросил я. – Александру Македонскому было не в пример легче – попробуй-ка в наше время завоевать Персию… И что скажут наши союзники, если я отправлюсь брать штурмом Рим, – ты что, хочешь, чтобы меня посчитали коммунистом?
– А то, что тебя считают безнадежным неудачником тебя не волнует?
– Откровенно говоря, не особенно, – сказал я.
– Ну вот что,
