Нелетная погода

от ее двери у меня был. Каюсь, раза два я пользовался им, пытаясь застать врасплох соперника – мнимого, как потом выяснилось. Это было в те времена, когда я ее ревновал. Но однажды, неожиданно вломившись в ее квартиру и застав ее сладко спящей в полном одиночестве, я подумал: не следует, пользуясь на работе всеми мыслимыми достижениями современной науки и техники, за порогом своего учреждения уподобляться неандертальцу.

На это дело я бросил отборных специалистов, не ведавших, что творят. Операция под кодовым названием «Тадж-Махал» (идиотское название выдумал плохо соображавший с похмелья Кастер) длилась месяц и проходила в классическом стиле: миниатюрные микрофоны повисали на телефонных проводах, хитроумные телекамеры проникали сквозь задернутые шторы, лазерные лучи улавливали вибрацию оконных стекол, передавая содержание ведущихся там разговоров, сменявшие друг друга неприметные личности, пешие и моторизованные, неотступно следовали по пятам мисс Джейн Митчел.

Не будем уточнять, в какую сумму это вылилось, не стоит рыдать над перенесшим небольшое кровопускание секретным фондом – случалось, что в результате менее важных операций вылетали в трубу вдесятеро большие суммы. Главное, выяснилось, что, кроме некоего Патрика Грэма, других мужчин у вышеупомянутой мисс Д. М. не имеется. По-моему, это оправдывало все затраты.

Осуществлявший общее руководство «Тадж-Махалом» Моран быстро догадался, что к чему, но, разумеется, держал язык за зубами – не я первый использовал наши возможности в личных целях.

Я плюхнулся на тахту и включил телевизор. Загрохотало, загремело, на экране сквозь клубы дыма и пыли бежали, падали, вскакивали и снова бежали вооруженные люди, трещали очереди, взметались разрывы. Диктор молчал, но мне вся эта суета показалась знакомой, словно я сам был там.

Камера панорамировала на горящий танк. Проступая сквозь батальную сцену, из глубины экрана на зрителя надвигалась карта, похожая очертаниями на жирного морского конька, и это я кропотливо вычерчивал эту карту неделей ранее: Гванерония, страна, о которой знали все, страна, где наши африканские друзья пытались остановить коммунистическую экспансию, страна, где усердно и самоотверженно трудился на благо свободы и демократии наш героический Бэйб.

– К последним событиям в Гванеронии, – зачастил диктор. – Недавно группа ведущих репортеров крупнейших газет, телекомпаний и радио совершила туда поездку, побывав непосредственно в районе боевых действий. Судя по беседам с повстанцами и пленными солдатами правительственных войск, моральные качества и боевой дух солдат полковника Мтанга Мукиели – на высшем уровне. Подразделения Фронта демократического освобождения успешно продвигаются вперед на всех направлениях.

Насколько я понял, телевизионщиков не удовлетворила заснятая ими сцена боя, и они дополнили репортаж ловко подобранными кусками на сходную тему, заснятыми в Африке, но в другое время и в других местах. Распознать подлог мог только тот, кто сам бывал в Гванеронии.

– Ну, конечно, опять валяется, – сказала Джейн. – Ты хоть слышал, как я вошла?

– Нет, – сказал я. – Не слышал.

– Господи, как ты далек от идеала, – вздохнула она, присаживаясь рядом. – Ты заставил меня начисто разлюбить шпионские фильмы. Где же супермены с сверхчутьем?

– Там, где им и полагается, – сказал я. – В кино. В жизни они частенько страдают насморком и не очень ловко дерутся. Может быть, потому, что мы – люди из толпы, мы и страшнее. Как говорит Райли, наша сила – в нашей обыденности.

– Бесподобная тирада, – сказала Джейн. – Поцелуют меня сегодня или нет?

Я сидел рядом с ней, бессильно уронив руки, я не знал, что мне делать с собой, не понимал, что делать. Иллюзорное и реальное сплеталось в непонятный узел, я чувствовал себя посетителем музея восковых фигур, уснувшего там в страшную ночь, когда манекены оживают и начинают разыгрывать сцены из дневной человеческой жизни.

– Что с тобой? – спросила Джейн. – Снова твоя Гванерония?

Она знала все, я был в ней полностью уверен.

– Мне страшно, – сказал я.

– Ты просто переутомился. Конечно, это несколько необычная ситуация, но, в конце концов, это та же шутка, только разыгранная для большего количества людей. В конце концов, она, в отличие от ваших реальных операций, полностью безобидна. И вообще наш век – сложное переплетение ирреального с реальным. Неизвестно, где же все-таки истина. Возьми политику: что мы называем белым, русские именуют черным, и наоборот. Где же тогда истинно белое и истинно черное, если налицо два взаимоисключающих суждения? Ты убежден, что Луна – заурядное небесное тело, а индеец