Произошло слияние двух миров. Эльфам теперь не спрятаться в пущах, гномам — в подгорных пещерах… А вот кое-кто из нелюди прятаться и не собирается — потому и не сидит без работы охотник на нечисть и нежить Александр Волков из Великоречинска!
Авторы: Лавистов Андрей
опятьтаки укрепляет, и что там в тюрьме петь полагается? Я спел давно слышанную старинную воровскую песню про малолетку, которому трудно:
На баланде свой срок отбываать!
Смысл в этой песенке сводился к тому, что когда малолетка откинулся, на его плечах была только отвратительная казенная роба.
Но когданибудь выйду на волю,
Ветер будет «казенку» трепаать!
И поэтому:
Чтобы быть поприличней одетым,
Я, как прежде, пойду вороваать!
Тут его, понятное дело, ловят злобные урядники, и все начинается сначала. Малолетке трудно отбывать; освободившись, он не может ходить в «казенке». Западло. И он снова идет воровать. И снова его ловят урядники. Дебильная песня. Почему, спрашивается, малолетка, отсидев столько раз – песня состояла куплетов из сорока, – все еще остается малолеткой? Вот с такой бородой! Почему этот дурной малолетка не пойдет работать? За несколько дней он заработает на одежду, и еще деньги останутся. Можно было бы просто попросить одежду – не оставили бы голым милосердные люди. Есть у меня подозрение, что не так все просто. Вероятно, малолетке по какимто тюремным законам нельзя было работать и просить милостыню. Тогда это трагедия. И ворует малолетка не из желания «быть поприличней одетым». Тут другое. Но песня жалостная. Сомневаюсь, что можно исполнять ее таким радостным голосом, улыбаясь во весь рот.
Не успел я допеть песню до последнего куплета, как дверь в середине стены распахнулась, и франтовато одетый, с белоснежным халатом внакидку Василий Васильевич сам, собственной персоной, предстал перед моими глазами.
– Все поешь? – спросил он меня, прикладывая носовой платочек, обильно политый духами, к носу.
Да, запашок от меня не очень. Кровью, блевотиной почемуто и потом.
– А мы на тебя, Корнеев, столько амулетов Силы извели, что на них дирижабль в небо можно было бы без газа поднять, – просветил меня агент самым дружелюбным и легкомысленным тоном. – Считай, с нижнего плана душу твою вернули. Чуть копыта ты, полупидор, не отбросил… Не тушуйся, есть решение тебя выпустить. Полежишь еще чутьчуть, поправишься окончательно, а потом иди себе, гуляй! – И, разом утратив как показное легкомыслие, так и лживое дружелюбие: – А я с тебя, стервеца, глаз не спущу. Если бы мне колдун протокол подписал, гнил бы ты уже…
Я пожевал губами и прошептал неразборчиво чтото вроде: «Хычлатьссс».
– Чего? – наклонился ко мне Василий Васильевич.
Вот придурок, я ж пел недавно – неужто он таких простых вещей не помнит?
– Хочу сделать заявление! – мстительно проорал я ему в ухо. – О том, как меня пытали сотрудники контрразведки! – Эх, жаль, во рту как в пустыне – ни капли влаги. Плюнуть и то нечем. Но за «полупидора» он ответит.
– Делай, делай, – насмешливо проговорил Василий Васильевич, – я тут вообще ни при чем. Локтев, холуйская душа, при задержании переусердствовал. Приказал Аристарху тебя вырубить. А тот и рад стараться. Это и протокол задержания подтвердил. Всетаки в гостинице брали, место людное… А потом ты на допросе уже себя не помнил. Такое вытворял… Наговаривал на себя, дескать, у меня смарагды в заднице, драться лез… Требовал досмотра, озабоченный… Но мы не в обиде. Даже вылечили тебя на казенный счет! – И лицо у него было такое, словно из собственного кармана заплатил.
Вот сволочь. Без мыла в любую щель влезет и вылезет, сухим из воды. Накрывается медным тазом мое заявление. Это, значит, он так Локтева подставил. Наверняка прямо не приказывал меня вырубать, чтобы при допросе с магическим жезлом не уличили, только намекнул. А Локтев для него каштаны из огня таскал.
Дверь распахнулась вновь, в палату суетливо заскочил одетый в черный мундир абориген. Халат его был солидно надет в рукава, на шее болтался фонендоскоп, захочешь – не перепутаешь: целитель, но тоже в контрразведке служит. Он недовольно посмотрел на ВасьВасю, но замечаний никаких делать не стал – тот и сам уже, широко улыбаясь и подняв руки в знак полной и безоговорочной капитуляции, отступал в сторону двери.
– Стишок, Василий Васильевич! – сказал я, и когда контрразведчик непонимающе остановился, выдал:
Скоро станет ясно всем:
Полу – я, а ты – совсем!
Плохой стишок, но лучше, чем ничего. И угрожающий, как я надеюсь… Вышел из палаты агент уже не таким довольным. А доктор, подержав холодную сухую ладонь у меня на лбу, убрав уже руку, вдруг жадно спросил:
