Неприличная страсть

выбивал на нем дробь, и все это Майкл выносил с невозмутимым спокойствием. По его команде Майкл закрывал глаза, касался пальцем кончика носа, подпрыгивал на одной ноге, водил глазами, не поворачивая головы, за карандашом, беспорядочно мельтешившим взад и вперед. Он стоял неподвижно, поставив вместе ноги и закрыв глаза, ходил по прямой линии, подпрыгивал сначала на одной ноге, потом на другой, прочитал все буквы на таблице, прошел обследование зрительного поля, поиграл в специальную игру в слова, находя к ним ассоциации. И даже когда сквозь линзу офтальмоскопа на него глянул налитый кровью глаз полковника, он с полнейшим самообладанием вынес это самое напряженное и тягостное исследование, всегда предполагавшее близкий контакт врача и пациента. Сидя поодаль на стуле, сестра Лэнгтри с любопытством отметила, что он даже не поморщился, когда в нос ему ударило смрадное дыхание полковника.
После всех этих процедур Майкла попросили выйти и подождать, а сестра Лэнгтри осталась сидеть, наблюдая, как полковник Чинстрэп тыкает костяшкой большого пальца в верхнюю губу. Этот жест всегда напоминал ей ковыряние в носу, хотя на самом деле он означал, что полковник изо всех сил напрягает свои умственные способности.
— Днем я сделаю ему спинно-мозговую пункцию, — выдал он наконец, растягивая слова.
— Зачем, Христа ради? — вырвалось у сестры Лэнгтри прежде, чем она опомнилась.
— Простите, сестра?
— Я говорю, зачем это надо? — Ладно, в конце концов сказала «а», говори и «б». Она сама все это затеяла, так что ей и вызволять Майкла. — С неврологической точки зрения у сержанта Уилсона все в порядке, и вы знаете это, сэр. Зачем вызывать у бедняги жуткую головную боль и обрекать его на постельный режим, когда он здоров, как младенец, особенно если принять во внимание тот образ жизни и климатические условия, которые ему приходилось выносить?
Было еще слишком рано, чтобы опять вступать с ней в пререкания. Этой ночью он позволил себе маленькие излишества, в которых принимали участие бутылка виски и сестра Конноли, и все из-за стычки с Лэнгтри, так что сама мысль о новых препирательствах была для него совершенно невыносима. На днях он сведет с ней счеты, мрачно обещал полковник самому себе, но только не сегодня.
— Очень хорошо, сестра, — высокомерно сказал он, положив ручку на стол и закрывая историю болезни сержанта Уилсона. — Я не буду делать спинно-мозговую пункцию сегодня, — он протянул ей папку с таким видом, будто она была отравлена. — Разрешите пожелать вам приятно провести утро.
Сестра Лэнгтри поднялась.
— И вам также, сэр, — ответила она, повернулась и вышла.
Увидев ее, Майкл пристроился рядом, и они вместе зашагали прочь от этого места, причем сестра Лэнгтри задала максимальный темп, с жадностью вдыхая свежий воздух.
— Ну как, все? — спросил он.
— Определенно, все. Если только у вас не разовьется какое-нибудь хитрое заболевание позвоночника с труднопроизносимым названием, я с уверенностью предсказываю, что вы видели полковника Чинстрэпа в последний раз, не считая проверок и еженедельного общего обхода.
— Как-как его зовут? Она рассмеялась.
— Чинстрэп. Эту кличку придумал Льюс, и она к нему так и прилипла. На самом деле его зовут Доналдсон. Будем надеяться, что на Мэкери-стрит о Чинстрэпе никто не узнает.
— Должен признаться, сестра, что это место полно неожиданностей, да и сами люди тоже.
— Ну уж, наверное, здесь не больше неожиданностей, чем у вас в батальоне или в лагере.
— Что до батальона или лагеря, — сказал Майкл, — то тут вся суть в том, что я слишком хорошо всех знал, кого-то даже по нескольку лет. Не все, кто попал со мной в одну часть, были убиты или стали калеками. Конечно, во время похода или когда идешь в атаку, забываешь о скуке. Но мои последние шесть лет прошли в лагерях, и лагеря эти были разные: в пустыне под песчаными бурями, в джунглях под тропическими ливнями. Однажды даже на сцене разбили лагерь. И всегда была жара. Я все думаю о русском фронте, и мне интересно, как себя чувствуешь, когда холодно. Я даже поймал себя на мысли, что мечтаю побыть в холодном лагере. Разве не странно, скажите, что человеческая жизнь может стать до такой степени однообразной, что уже мечтаешь не о доме или женщинах, а просто о другом лагере? Военный лагерь — это единственное, что я знаю.
— Я согласна. Действительно, в военной жизни самое трудное — монотонность. В отделении «Икс», кстати, тоже. Это относится и ко мне, и к больным. Я предпочитаю работать часами подряд, не имея сменной сестры, потому что иначе я сама сойду с ума. Что же до них, то физически они здоровы и вполне в силах выполнять какую-нибудь работу. Но они не могут. Нет здесь никакой