Неприличная страсть

сержанта Уилсона, то он сегодня не останется в отделении и вообще не вернется туда до тех пор, пока я не разберусь с сержантом Даггеттом. Вы меня поняли? Считаете вы себя в состоянии справиться?
Последние слова прозвучали уже не так строго, а выражение в глазах немного смягчилось.
— Я не настолько пьян, как вы, судя по всему, думаете, — произнес Нейл, пристально глядя на нее глазами, которые были теперь почти такие же темные, как у Бенедикта. — Вы приказываете, поэтому все будет так, как вы хотите.
Бенедикт не произнес ни слова и не пошевелился с того самого момента, как они вошли в душевую, но когда Нейл неловко повернулся, чтобы уйти, он вдруг судорожно метнулся вперед, и глаза его, до сих пор прикованные к лицу сестры Лэнгтри, теперь не мигая смотрели на Майкла, по-прежнему стоявшего без сил у стены.
— С ним все в порядке? — беспокойно спросил он.
Она кивнула, заставив себя улыбнуться слабой вымученной улыбкой.
— Не беспокойтесь, Бен, я присмотрю за ним. Пожалуйста, возвращайтесь вместе с Нейлом в палату и постарайтесь немного поспать.
Оставшись вдвоем с Майклом, сестра Лэнгтри обвела взглядом душевую в поисках его одежды, но единственное, что она нашла, было полотенце — вероятно, он отправился принимать душ уже раздетый, обернув только полотенце вокруг пояса. Естественно, в нарушение правил, предписывавших всем, в ночное время находящимся вне помещений, быть закутанными с ног до головы. Но он, конечно, рассчитывал, что его никто не заметит.
Она сняла полотенце с крючка и подошла к нему, по дороге закрыв душ.
— Давайте, — сказала она, и голос ее прозвучал очень устало, — завернитесь, пожалуйста.
Он открыл глаза, но не посмотрел на нее, просто взял полотенце и с трудом, неловко обернул его вокруг бедер. Руки его все еще дрожали, затем он сделал шаг вперед и оторвался от стены, как будто сомневался, Что сможет устоять на ногах без поддержки. Это ему удалось.
— Ну а сколько же вам пришлось выпить? — горько спросила она, жестко взяв его за локоть и направляя к выходу.
— Примерно четыре столовых ложки, — ответил он сдержанным усталым тоном. — А куда вы меня ведете?
Неожиданно он дернул рукой и освободился от ее пальцев, как будто ее повелительный властный жест уязвлял его гордость.
— Мы идем в мой корпус, — коротко объяснила она. — Вы пробудете там, в одной из свободных комнат, до утра. Я могу позволить вам вернуться в отделение только при условии, что вызову кого-то из начальства, а мне не хотелось бы это делать.
Побежденный, он последовал за ней без дальнейших возражений. Что мог он сказать женщине, перед глазами, которой были все доказательства? Разве она поверит ему? Все, по сути, повторилось так, как тогда, па кухне, только еще хуже. К тому же он был до крайности измучен, у него не осталось в запасе никакой силы — после того как выдержал эту короткую, но сверхчеловеческую по напряжению схватку с самим собой. Ибо он знал, чем все кончится, уже в тот момент, как появился Льюс: пусть даже его потом повесят, но он доставит себе глубочайшее удовольствие и убьет этого глупого ничтожного ублюдка.
Только два обстоятельства удержали его от того, чтобы сразу же схватить Льюса за горло: воспоминание о том случае с сержантом и связанная с этим боль, которая достигла предела выносимости теперь, воплотившись в отделении «Икс» и сестре Лэнгтри; вторым обстоятельством было возникшее ощущение утонченного смакования предстоящего момента. Так что, когда Льюс приступил к своим пассам вокруг него, Майкл из последних сил вцепился в остатки самообладания и ждал.
Хотя Льюс и выглядел сильным, мускулистым и способным на многое, но Майкл давно понял, что в нем начисто отсутствует та необходимая жестокость, и привычка или же страстная жажда убивать. Кроме того, он знал, что за наглой самоуверенностью, за ненасытным желанием мучить и издеваться скрывается обычная трусость. Льюс, видимо, считал, что его кривлянье будет всегда вывозить его, что, стоит кому-нибудь взглянуть на его внушительные размеры, почувствовать его злобу, и никакое мужество не устоит перед ним. Но для Майкла было очевидно, что как только блеф будет раскрыт, великан превратится в пигмея. И, приготовившись к нападению, он знал, что ставит на карту всю свою жизнь, но это больше не имело значения. Да, он раскроет карты Льюса, но потом, когда этот громадный ублюдочный попугай разложится наконец, как последняя падаль, он все равно убьет его. Убьет просто ради удовольствия убить.
Он уничтожен второй раз. Второй раз он должен признаться перед самим собой, что ничем не лучше всех тех остальных, кого подвергли искушению убивать, что он сам готов отбросить все на свете ради удовлетворения страсти.