Неприличная страсть

ни грубости. Она даже не смогла уловить, что с ней происходит, настолько точными и мягкими были его руки. И вот она уже сидит на кровати, одна нога подвернута, руки его сомкнуты у нее за спиной, лоб касается ее груди. Он дрожал, и это ощущение передалось ей. Она с силой притянула его к себе, И они замерли в неподвижности, пока то, что заставляло его так сильно дрожать, не перестало наконец терзать его.
Потом руки его разжались и упали вниз, пальцы легко скользнули по ее талии, и она почувствовала, Как он потянул за узел на халате. Пояс развязался, и тогда он раздвинул полы халата так, чтобы прикоснуться лицом к ее коже. Пальцы его легко обхватили ее грудь, и в этом жесте было столько благоговения, что все в ней поднялось, так невыносимо трогательно это было. Майкл поднял голову, слегка отстранившись от нее, и ее лицо как бы само последовало за его лицом. Она повела плечами, чтобы помочь ему стащить с нее халат, прижалась грудью к его груди, руки стиснули его плечи, и она почувствовала, как ее губы потянулись к его губам, как его рот сильно и нетерпеливо обхватывает их.
И только тогда позволила она всей силе своей любви подняться в ней, она закрыла глаза, ярко блестевшие в темноте, почувствовала, как каждая ее клеточка излучает любовь к нему. Он не мог любить ее, но для нее он был такой радостью, будил в ней ощущения давно забытые, в сущности, не особенно для нее важные, но все еще такие знакомые. И чувство сладкой мучительной остроты, такое новое и странное, пронизало все ее тело до кончиков пальцев.
Они поднялись на колени; он проводил пальцами по ее бедрам так медленно, словно хотел продлить все ощущения, чтобы они стали невыносимыми, а у нее не было сил помочь ему или противостоять дальше, она была слишком погружена в чудо, с которым оказалась один на один.

Уже было почти семь утра, когда сестра Лэнгтри тихонько выскользнула из своей комнаты, полностью облаченная в предписанную уставом дневную форму сестры милосердия — серое платье, белую косынку, красную накидку. Манжеты и воротничок жесткие, начищенный значок блестел, как новый. Сегодня она одевалась особенно тщательно, поскольку ей хотелось выглядеть так, как она чувствовала себя — отмеченной печатью любви. Улыбаясь, сестра Лэнгтри подняла голову и посмотрела на небо, с радостью встречая новый день, потом вытянула перед собой руки, с наслаждением растягивая уставшие мускулы.
Никогда еще путь к отделению не казался ей таким длинным и одновременно таким коротким, как сегодня, но она не жалела, что ей приходится оставлять его там, в комнате, спящим, а самой уходить. Она совсем не спала в эту ночь, да и он уснул не раньше шести часов, только после того, как она встала и вышла из корпуса. Еще до того как пойти в душ, она все-таки вспомнила, что ей надо поставить на место планки, которые она отодрала от окна соседней комнаты, так что ее не было около получаса, даже больше. И когда она вернулась в комнату, он уже крепко спал. Она прикоснулась губами к его спящим губам и вышла. У них впереди много времени для этого, целые годы. Скоро они поедут домой вместе — она ведь выросла в деревне и обходиться без городских удобств сможет прекрасно, ей не надо переламывать себя. К тому же Мэйтлэнд не так уж далеко от Сиднея, а жизнь на молочной ферме в Хантер-Вэлли ни в какое сравнение не идет с трудным и суровым существованием на западе среди пшеницы и овец.
Как правило, к полседьмому кто-нибудь в палате обязательно просыпался, но она к этому времени всегда уже с полчаса как была в отделении: готовила им завтрак и потихоньку расшевеливала их. Но сегодня все было тихо, все сетки, за исключением кровати Майкла, были опущены.
Сестра Лэнгтри оставила накидку и корзинку в кабинете и прошла на кухню, где уже побывал дневальный и оставил дневную порцию свежевыпеченного хлеба, банку с маслом и полную жестянку джема — опять сливового. Примус никак не хотел разжигаться, и к тому времени как она все-таки уговорила его выполнить свою единственную функцию — вскипятить воду, — все преимущества раннего душа были уже утеряны: жаркий день вместе с яростным полыханием примуса вызвали усиленное потоотделение. Приближался сезон дождей, и влажность в воздухе увеличивалась каждую неделю на двадцать процентов.
Когда чай был заварен и хлеб нарезан ломтями и намазан маслом, она поставила все, кроме чайника, на доску-поднос и понесла на веранду, а потом быстро вернулась за чайником. Теперь наконец все было готово. Хотя нет, не все. Правда, вчера вечером она была страшно зла на них и решила, что утром они не дождутся от нее жалости, но прошедшая ночь и Майкл все перевернули