Несказанное

радости будет ему, чем мне.
Эмма не сдержала улыбки.
— Через несколько дней злость прошла, и тогда я смог взглянуть на ситуацию объективно. Я думал о нас, о том, как мы живём. Всю нашу жизнь прокрутил вот тут, — продолжил Улле, постучав пальцем по виску. — Всё, что мы делали вместе, мои чувства к тебе. И пришёл к выводу, что не хочу. В смысле, не хочу с тобой разводиться. Несмотря на то, что ты причинила мне жуткую боль, — и это не преувеличение. Как бы тяжело мне ни было, я понимаю, что в этом есть и моя доля вины. Я был невнимателен к тебе, не слушал, когда ты хотела поговорить, и так далее. Это тебя не оправдывает, но я вынужден это признать. Пройдёт немало времени, прежде чем я смогу доверять тебе, но я готов попробовать.
Эмма просто потеряла дар речи. Она ожидала чего угодно, но только не этого!
— Не знаю, Улле. Это так неожиданно. Не знаю, что и сказать.
— Можешь не отвечать. Теперь ты, по крайней мере, знаешь, чего хочу я, — сказал он и пошёл ставить кофе.
Они вместе с детьми попили кофе, а потом уложили их спать. Вскоре Эмма вышла из дома, так ничего и не ответив ни Улле, ни самой себе.

Прошло уже пять дней, как Фанни Янсон исчезла, а дело так и не сдвинулось с мёртвой точки. Местонахождение девочки оставалось загадкой. С каждым днём полиция всё больше убеждалась в том, что Фанни стала жертвой преступника. Кнутас места себе не находил. Мало того что у него испортилось настроение, так он ещё и стал плохо спать по ночам. В первое воскресенье адвента Кнутас проснулся уже в шесть утра. Ночью ему снился какой-то бред, один образ сменялся другим: убитый Хенри Дальстрём, Фанни Янсон, которая никак не может найти выход из Ботанического сада, Мартин Кильгорд из Управления, с аппетитом жующий свиные отбивные, которые ему подаёт прокурор Биргер Смиттенберг. Все эти картинки мелькали в его воспалённом мозгу, он проснулся совершенно измученным, плохо понимая, где находится и который час. Комиссар открыл глаза и понял, что это был всего лишь сон. Может, ему снились все эти кошмары из-за завываний ветра за окном, который гудел в водосточных трубах.
За ночь погода изменилась. Ветер теперь дул с севера, температура упала на несколько градусов. На улице было совершенно темно, снег кружился на ветру. Лине пошевелилась, потянулась и сонно спросила:
— Не спишь?
— Нет. Мне такие странные сны снились.
— А что такое?
— Да я практически не помню, дурдом какой-то.
— Мой бедный мальчик, — пробормотала она, прижимаясь губами к его затылку. — Нельзя так много работать. Ну и погода! Хочешь кушать? — спросила она вдруг по-датски.
Лине часто смешивала датские и шведские слова. Кнутас дразнил её, упрекая в том, что она до сих пор говорит по-шведски так, будто у неё полный рот овсянки. Но он и сам подцепил от неё много датских слов и выражений, а дети говорили на забавной смеси готландского диалекта и датского.
Они сели завтракать, и Кнутас ощутил знакомую боль — ныли все суставы. Это была реакция на перемену погоды. Подобные приступы мучили его уже много лет, даже и не вспомнить, когда это началось. Стоило погоде продержаться хотя бы день без изменений, и боль исчезала так же внезапно, как появлялась. Почему это происходило — непонятно, никто из его родственников подобным недугом не страдал. Кнутас уже успел к этому привыкнуть и перестал думать о причинах недомогания. Боли особенно донимали его, когда вдруг резко холодало, как сейчас.
Он подлил себе кофе. Судьба Фанни Янсон продолжала тревожить его.
Некоторые коллеги подозревали самоубийство. В эту версию ему слабо верилось, но, следуя заведённому порядку, он отдал приказ проверить несколько печально известных мест. Скала Хёгклинт, недалеко от Висбю, — крутой обрыв на побережье — пользовалась особой популярностью у самоубийц. Однако поиски результатов не дали.
Да и расследование убийства Дальстрёма застопорилось. Они зашли в тупик, и комиссара радовало, что хотя бы журналисты успели охладеть к делу.
Вынужденное затишье на работе позволило Кнутасу взять выходной и наконец-то провести день с семьёй. Близилось Рождество. В это воскресенье в городе открывалась рождественская ярмарка, и они договорились пойти прогуляться с Лейфом и Ингрид Альмлёв.

Кнутасу отчаянно хотелось хоть на денёк забыть о работе, но супруги Альмлёв не дали ему такого шанса.
— Такой кошмар, ну, с этой пропавшей девочкой! — начала Ингрид, едва они успели поздороваться. — Она ведь работает на конюшне, где папа держит Биг-Боя. Мы владеем этой лошадью, скажем так, пополам.
— Ну да, пополам, но, вообще-то, она нужна только