Неучтенный фактор

ракеты от пыли протирают. Чтобы шарахнуть, если вашим интересам на их рынке что–то угрожать начнет. А поставленный вами смотрящий то в демократию играет, то гайки затягивает. Эдакий политический онанизм, ни уму, ни сердцу. Но народу нравиться.
– Разве плохо было придумано?
– Гениально! У Ленина с Троцким не получилось профинансировать мировую революцию, у Сталина не сложилось весь мир коммунизмом облаготетельствовать. А у вас получилось мировой капитализм на корню скупить! Завидую, черт возьми, белой завистью.
– Ну, положим, не скупить. А стать акционерами глобализма раньше, чем о нем раструбили газеты. Это территория находится под нашим контролем. Не жестким, но вполне оптимальным.
– Ох–ох–ох! – Старостин покрутил головой. – Одно дело с умным лицом купоны стричь, а реальным делом заниматься – это совсем другое. Как вы народу объясните, что им подвинуться надо, чтобы вся Европа сюда перекочевала?
– Какому народу? – Салин иронично усмехнулся. – Семьдесят с небольшим миллионов человек. Треть поражена наркоманией. Двадцать миллионов наследственных алкоголиков. Статистику по паталогиям и обычным болезням, честно говоря, не помню. Но она ужасающая. Нет никакого народа. Есть человекообразные. Если судить по нормам современной технической культуры, они – даже не рабочий скот.
– Кто из нас фашист? – набычился Старостин.
– Лично я – реалист.
Старостин, сбросив маску дуче, рассмеялся.
– Тогда я – иллюзионист!
– Вопрос не в брэнде, а в цене товара. Мы готовы купить Движение. Это единственное, что еще представляет хоть какую–то ценность.
– И почем?
– За политическое и физическое долголетие его лидера. Который гарантирует полный контроль за социумом, если эту аморфную массу можно так называть. Как реалист я понимаю, что полный контроль можно удерживать лишь ограниченное время. Но десять лет нас вполне устроит.
– Семь. Потому что больше времени ни у кого нет.
Салин кивнул.
Старостин отломил кусочек хлеба, скатал в шарик, задумчиво стал гонять по столу.
– «Там за облаками рождается поколение, которому не больно будет умирать», – словно самому себе, произнес он.
От нервного напряжения на Салина вдруг напал зверский аппетит. Он посмотрел на тарелки с едой. Сервировано и приготовленно все было с великим умением. А они, поглощенные беседой, едва притронулись.
Ника впорхнула в гостиную, принеся с собой уютный аромат кухни. Старостин вопросительно посмотрел на нее.
– Простите, что вторгаюсь в ваш разговор, – когда она начинала говорить, верхняя губка забавно вздрагивала. – Но там такое! Срочно нужна мужская помощь.
Она сделала круглые глаза и развела руками.
– Горим? – нахмурился Старостин.
– Ну, ты же знаешь, женщина и техника – вещи несовместимые.
– О господи! – Старостин убрал с колен салфетку. – Извини, Виктор Николаевич, сам понимаешь…
На кухне у Ники все было в идеальном порядке. Пирог уже стоял на столе, накрытый ярким рушником.
Трубка телефона лежала рядом.
Ника заговорщицки подмигнула Старостину, привстала на цыпочки, скользнула губами по щеке, прошептала в самое ухо:
– Александр ждет. Как ты просил.
Старостин прикрыл микрофон ладонью, поцеловал Нику в висок. Зажмурился от аромата ее волос.
На другом конце повисла тягучая тишина. Выдержка у Александра была беспредельная. Сказали, жди, пока не подойдет хозяин, будет год сидеть и ждать.
– Саша? – Старостин покосился на дверь.
– Я, Иван Иванович.
– Говори.
– Номер отработал. Есть подтверждение.
– Ага. С остальным что?
– Полный порядок. Режим трехминутной готовности.
– Угу. В «берлоге» все места заняли?
– Самолет Климова только что приземлился во Внуково. Я выслал спецтранспорт. Тарасенко в нашей гостинице, должен подъехать через полчаса. Остальные уже на месте.
– За Кочубеем следи. Не дай бог, сломается… На нем все сейчас висит.
– Понял вас, Иван Иванович.
– Ну раз понял, значит, молодец!
Старостин положил трубку.
Ника подошла сзади, плотно прижалась грудью к его спине. Привстала на цыпочки, скользнула губами по шее. Пальцы нежно каснулись его щеки, скользнули по подбородку.
Уловив произошедшую с ним перемену, прошептала:
– Ты победил?
В ее голосе было столько надежды, что он зажмурился от сладкой боли в сердце.
– Боюсь сглазить, девочка моя, – прошепал он, ловя губами ее пальцы.
Странник
…Невероятная мощь влилась в этого человека, она распирала, рвалась наружу. Женщина нежно коснулась его щеки, тонкие пальцы скользнули к подбородку,