Неугомонное зло

их перечитывала. Они уже утратили свою силу, мне больше не было больно читать их, но я все пыталась найти в них какой-то намек на его реальные чувства. Я исследовала их, как будто пыталась расшифровать древние иероглифы. Казалось, вот мне удастся найти ключ, и тогда все встанет на свои места! Я сожгла письма в тот день, когда в лесу нашли кости. Мне стало страшно. Не хотелось, чтобы узнали о нашем с Саймоном романе. Но я знала, что все откроется, если кости идентифицируют. Кажется, в наши дни для вас такие задачи труда не составляют…
— Не для нас, — с кривой улыбкой возразил Маркби. — Для ученых.
Рут снова задумалась.
— И все-таки мне кажется, что вначале Саймон немножко любил меня, а потом я ему надоела. Он был очень неглубоким человеком. В защиту его… вот видите, я даже сейчас придумываю для него оправдание! — Рут невесело усмехнулась. — В защиту его можно сказать вот что. Всю жизнь он был душой компании. Умный, красивый, спортивный… Многие хотели с ним подружиться. А подружившись, никогда ему не перечили, не осуждали его.
— Подлизывались к нему, — подсказала Мередит.
— Вот именно. Ему никогда не приходилось приспосабливаться к другим или пересматривать свои взгляды. По-моему, ему казалось, что я поступаю по отношению к нему нечестно, несправедливо, потому что создаю ему трудности. — Она глубоко вздохнула и откинула голову на спинку стула.
Маркби спросил:
— Откуда вы знали… или что заставило вас предполагать… что кости принадлежат Саймону Гастингсу? Насколько я понял, к тому времени, как он пропал, вы с ним уже давно не поддерживали отношения. Он жил и работал в Лондоне. Кстати, почему он вдруг объявился в Нижнем Стоуви?
Рут налила себе еще хереса и отпила глоток; руки у нее дрожали.
— Вы правы. Я много лет его не видела — до августа семьдесят восьмого года. Тогда мне исполнилось тридцать пять, я еще не вышла замуж. Работала в школе, преподавала английский. На летние каникулы я приехала сюда, в Нижний Стоуви, навестить отца. Полгода назад умерла мама. Отец был человеком не от мира сего и всегда от нее зависел. Мама делала все: не только вела хозяйство, но и ведала делами прихода, занималась бухгалтерией. Она исполняла роль его доверенного лица. Видите ли, мама была очень разносторонней и одаренной, а отец — нет. Мамина смерть подкосила его. Он постоянно все забывал; не вел записей. Мог пропустить заседание церковного совета, не приехать на крещение и даже на свадьбу! Один раз из-за этого разразился ужасный скандал: он как ни в чем не бывало сидел у себя в кабинете, а бедная невеста ждала его у ворот церкви! Тогда разъяренный отец невесты пожаловался на отца епископу. Епископ написал мне. Он считал, что отцу необходимо отдохнуть и восстановить силы. Он даже дал мне адрес одного монастыря, при котором имеется нечто вроде санатория для изнуренных представителей духовенства!
Рут сокрушенно всплеснула руками:
— Я знала, что дело не в переутомлении. Неделя в монастыре вряд ли исцелила бы отца. В одиночку он совершенно точно не справился бы. Я совершила ошибку, поделившись своими соображениями с епископом. В ответ он намекнул, что мне неплохо бы оставить работу, вернуться в родительский дом и вести хозяйство отца. — Рут улыбнулась. — Эстер пылко отговаривала меня от, как она выразилась, «викторианской затеи». Она популярно разъяснила, что если я последую совету епископа, то через несколько недель отдых и восстановление сил понадобятся мне. Скорее всего, дело закончится нервным срывом… Итак, не совсем понимая, что делать дальше, я приехала к отцу и старалась придумать выход, который устроил бы нас обоих. Отец, бедняжка, ничего не понимал. Мне приходилось следить, чтобы он надевал одинаковые носки…
Неожиданно Рут резко сменила тему:
— Вы ведь, наверное, еще не ужинали и хотите есть! Я могу приготовить нам всем омлет и тосты.
— Я сама приготовлю попозже, — вызвалась Мередит. — Когда вы все расскажете. — Ей показалось, что Алан неодобрительно покосился на нее. Мередит вздохнула. Да, кухня — не ее стихия. И все же с омлетом она как-нибудь справится!
— Шел конец лета, — продолжала Рут. — Помню, стояла страшная жара. После моего приезда отец немного успокоился, но по-прежнему все путал. Иногда он называл меня Мэри — так звали мою маму. Вдобавок к ее смерти он пережил еще одно сильное потрясение. Какой-то маньяк насиловал женщин в лесу Стоуви и на старой Пастушьей тропе… К нам даже полиция приезжала. Допрашивали всех местных жителей. К отцу тоже приходил сотрудник полиции и спрашивал, не заметил ли он необычного поведения кого-нибудь из прихожан. Отец считал, что среди его прихожан насильника нет и не может быть. Он надеялся, что полицейский поверил ему на слово,