Неугомонный

уверенности, — что он женат на изменнице родины. Так это называется? Мой шведский не всегда вполне безупречен?
— Все верно, — сказал Валландер. — Занимаясь шпионажем, человек зачастую является изменником родины. Если это не шпионаж более специфического характера, промышленный.
— Хокан ушел из дома, потому что не выдержал, — продолжал Толбот. — Спрятался, потому что ему требовалось время подумать. Когда пропала Луиза, он по большому счету уже пришел к решению. Намеревался передать улики, которыми располагал, военной разведке. По всей форме. Он не собирался выгораживать себя и свою репутацию. Понимал, конечно, что Хансу тоже достанется. Но ничего поделать не мог. В конце концов это вопрос чести. Когда Луиза исчезла, он потерял дар речи. Страх увеличился. После нескольких наших телефонных разговоров я встревожился. Казалось, им овладела мания преследования. Исчезновение Луизы он объяснял только одним: каким-то образом она прочла его мысли. Боялся, что она узнает, где он. А если не она, то ее работодатели из русской разведки. Хокан не сомневался, что Луиза была и осталась для них чрезвычайно важной фигурой и они, не раздумывая, убьют его, лишь бы сохранить ее. Пусть даже она теперь слишком стара, чтобы продолжать активно заниматься шпионажем, важно то, что ее не раскрыли. Русские, разумеется, не желают, чтобы выяснилось, чт о им известно. Или неизвестно.
— О чем ты подумал, узнав, что она покончила с собой?
— Я не поверил. Конечно же ее убили.
— Почему?
— Отвечу вопросом на вопрос. С какой стати ей совершать самоубийство?
— Может, ее замучило чувство вины? Может, она осознала, каким мучениям подвергала мужа? Возможных причин много. Я полицейский и видел массу людей, кончавших с собой по куда менее серьезным причинам.
Секунду-другую Толбот обдумывал услышанное.
— Возможно, ты прав. И я понимаю, что представил тебе далеко не полный портрет Луизы. Я знал ее. Хоть она и скрывала многие стороны своей личности, я все же сумел узнать ее. Она не из тех, кто кончает с собой.
— Почему ты так считаешь?
— Некоторые люди не кончают с собой. Только и всего.
Валландер покачал головой:
— Мой опыт говорит о другом. Все люди в определенных неблагоприятных обстоятельствах могут совершить самоубийство.
— Я не стану тебе возражать. Можешь толковать мое мнение как угодно. Безусловно, твой полицейский опыт весьма важен. Но, пожалуй, не стоит совсем сбрасывать со счетов и тот опыт, что приобретен за долгие годы работы в американских спецслужбах.
— Теперь мы знаем, что ее убили. А также знаем, что у нее в сумке обнаружен разведматериал.
Толбот поднял стакан с водой. Наморщил лоб и поставил стакан на место, не отпив ни глотка. Валландеру вдруг показалось, что он вроде как по-особенному насторожился.
— Я не знал. Стало быть, у нее конфисковали разведматериал?
— Вообще-то тебе и не надо бы знать. Меня не уполномочивали давать тебе эту информацию. Но я рассказал, ради Хокана. Полагаю, это останется между нами.
— Разумеется, я никому не скажу. Когда работаешь в секретной службе, это входит в привычку. В тот день, когда заканчиваешь, ничего не должно оставаться. Опустошаешь память, как другие опустошают шкафы или письменные столы.
— А что ты скажешь, если я расскажу, что предположительно Луизу отравили тем способом, каким, бывало, пользовались в Восточной Германии? Чтобы скрывать расправы, маскируя их под самоубийства?
Толбот медленно кивнул. Снова поднес к губам стакан с водой. И на сей раз отпил несколько глотков.
— Такое случается и в ЦРУ, — сказал он. — Нам, конечно, тоже не раз приходилось по необходимости ликвидировать людей. Так, чтобы все были уверены в самоубийстве.
Валландера не удивило нежелание Толбота говорить о вещах, не связанных напрямую с Хоканом и Луизой фон Энке. Но он решил гнуть свое, насколько это возможно, а потому сказал:
— В общем, можно исходить из того, что Луизу убили.
— Может быть, ее ликвидировала шведская спецслужба?
— В Швеции такое маловероятно. К тому же нет причин думать, что ее раскрыли. Иными словами, нет исполнителя с правдоподобным мотивом.
Толбот отодвинулся с креслом в тень. Немного помолчал, осторожно покусывая нижнюю губу.
— Можно подумать, речь идет о драме на почве ревности, — вдруг сказал он и резко выпрямился в кресле. — Конечно, работать в Швеции — совсем не то, что за железным занавесом в пору его существования. Там разоблаченного агента почти всегда казнили. По крайней мере, если он был