Неугомонный

нас могут перебить.
— Думаю, мы успеем, мне надо буквально несколько минут. Отчет тонюсенький. Иными словами, б о льшая часть информации не предназначена для меня и других обычных полицейских. Цитирую: Ряд разделов помечен грифом «секретно».На самом деле такова львиная доля материалов. Нам они подбросили лишь песчинку-другую. Жемчужины, если таковые есть, оставили себе. — Иттерберг вдруг расчихался. — Аллергия, — пояснил он. — Уборщицы в управлении используют какое-то моющее средство, которое я не переношу. Впору самому убираться в кабинете.
— А что, неплохая мысль, — нетерпеливо заметил Валландер.
— Отчет гласит, цитирую: Материалы — в частности, микрофильмы и фотонегативы, а также шифрованный текст, — найденные в сумке Луизы фон Энке, содержат секретные военные сведения. Большинство из них особо щекотливого свойства и помечены грифом «секретно» как раз затем, чтобы они не попали в неподходящие руки.Конец цитаты. Иными словами, нет ни малейших сомнений.
— Что документы подлинные?
— Совершенно верно. Далее в отчете говорится, что ранее аналогичные материалы оказались у русских, поскольку методом исключения установлено, что они определенно располагали сведениями, доступа к которым им иметь не следовало. Понимаете, о чем я? Отчет написан, мягко говоря, малопонятным армейским языком.
— Обычное дело у наших засекреченных коллег. Как видно, и военная контрразведка изъясняется таким же манером. Но думаю, я понял.
— Больше в отчете почти ничего нет. Тем не менее вывод однозначен: Луиза фон Энке запускала руки в армейские банки с вареньем. Продавала разведматериал. Бог весть, как она до него добиралась.
— Остается масса вопросов, — сказал Валландер. — Что произошло на Вермдё? Почему ее убили? С кем она там встречалась? И почему этот человек или эти лица не забрали то, что было в сумке?
— Может, не знали о существовании этих документов?
— А может, у нее ничего с собой не было?
— Мы учитываем эту возможность. Что бумаги ей подбросили.
— По-моему, вполне вероятно.
— Но зачем?
— Чтобы ее заподозрили в шпионаже.
— Так ведь она вправду шпионка?
— Мы словно блуждаем в лабиринте, — сказал Валландер. — Я не нахожу выхода. Надо обдумать ваш рассказ. Какое место вы сейчас отводите этому убийству?
— Очень важное. Ходит слух, что о нем пойдет речь в одной из телепередач, посвященных текущим расследованиям преступлений. Начальство всегда нервничает при виде СМИ с микрофонами.
— Пошлите их ко мне. Я не боюсь.
— А кто боится? Я только опасаюсь проявить невежливость, если они примутся задавать совсем уж идиотские вопросы.
Валландер сел на лавочку, задумался, перебирая в памяти услышанное от Иттерберга. Пытался отыскать слабые звенья, но безуспешно. Да и сосредоточиться трудно.
Глаза у Моны были красные, когда они с Линдой вернулись. Валландер понял, что она плакала. Ему не хотелось знать, о чем они говорили. Но он вдруг ощутил сочувствие к Моне. Ведь и ей мог бы задать вопрос: как сложилась твоя жизнь? Вот она стоит седая, сокрушенная, дрожащая перед силами, которые ей очень трудно превозмочь.
— Мне пора на процедуры, — сказала она. — Спасибо, что заехали. Тяжко мне приходится.
— А в чем заключается лечение? — спросил Валландер в храброй попытке проявить интерес.
— Сейчас меня ждет беседа с врачом. Его зовут Турстен Рус е н. У него самого были проблемы с алкоголем. Мне надо спешить.
Они попрощались во дворе. Линда и Валландер ехали домой в молчании. Он думал, что ей все это причинило больше боли, чем ему. Ее связь с матерью только крепла с тех пор, как она вышла из трудного подросткового возраста.
— Я рада, что ты поехал со мной, — сказала Линда, когда он выходил из машины.
— Ты же не оставила мне выбора, — ответил он. — Но, разумеется, важно, что я увидел, как она и через что ей приходится пройти. Спрашивается только, сумеет ли она справиться.
— Не знаю. Надеюсь.
— Да. В итоге остается только надеяться.
Он просунул руку в открытое боковое окно, быстро погладил дочь по голове. Она развернула машину и выехала со двора. Валландер смотрел вслед, пока машина не пропала из виду.
На душе было тоскливо. Он выпустил Юсси, некоторое время сидел, почесывая ему за ушами, потом наконец встал, отпер дверь. И сразу же заметил, что в доме кто-то побывал. Его предосторожности оказались