Я никогда не думала, что на кону может стоять моя жизнь. Но пришли они… и мой мир рухнул. И почему мне никто никогда не объяснял, чем платят за любовь демона? Это надо заучивать любой девице. Меня научили всему: этикету, игре на нервах и других инструментах, магии и колдовству. Всему, что должна знать благородная дева. Но не научили бояться. Наверное, меня неправильно воспитали. Иначе бы не попала я в эту историю.
Авторы: Жданова Светлана Владимировна
Много пропустила!
— Зак не пугай меня. Что я еще натворила?
— Когда ты уснула, мы Данте с тобой отправили во дворец, ему не в первый раз с тобой летать. По его словам на полпути ты опять проснулась и потребовала показать тебе воздушные крылья. Данте хоть и сам пьяный был, он у нас по этому делу самый слабый, но на самоубийцу не походит. На таких то летать опасно после нашего веселья, а тебе подавай воздушные. Ну, он и ляпнул — хорошо, но только ты меня поцелуешь. А у тебя вообще никогда с приличиями ничего общего не было.
— Чего? — окончательно протрезвела я.
— Того. Были тебе воздушные крылья.
— У-у, — только простонала я, пряча горящее лицо в ладонях. — Что же вы раньше не сказали, я бы трезвенницей стала. Хотя хорошо, что не сказали. Я бы от смущения вообще даже смотреть на него не смогла бы.
— А чего смущаться? Когда вернулся, лицо у него было такое… идиотское, что я стал подозревать его в слабоумии, и глаза вообще как блюдца. Вот он нам и рассказал какой ты фортель выкинула. Правда недовольных по моему не было. У Данте потом еще полдня такая дурацкая улыбочка была, пол дворца перепугал. Ты сама знаешь, он нормально улыбаться и так не умеет, а тут еще это. До сих пор задаюсь вопросом — что же ты такого сделала, вогнав его в подобный ступор.
Уткнувшись носом в ладони, я тихо постанывала от смущения. И стыда. А еще было очень обидно — ну почему же я этого не помню?
— Зак, ты садист! А Данте… Ну попадись он мне только, шутник рогатый.
Асур рассмеялся и вновь обнял меня.
А надувшая губки Катинка исчезнув на минуту вернулась, неся в руках лютню:
— Раз все так здорово получается, то мне хочется танцевать. Идем?
Я улыбнулась. И пока подруга пошла освобождать себе место склонилась к уху асура.
— Ты можешь вылечить ее?
— От чего?
— От страха. Он ей жить не дает. Меня вы могли вылечить, значит и ее можете. Пожалуйста, Зак. Она мне очень дорога и я не могу смотреть как она мучается от этого. Ведь глупышка жизнь себе сломает.
— Ох, девочка, какая же ты все-таки странная. Хочешь, что бы я помог ей, а себе от помощи отказываешься.
— Потому что моя боль часть меня. И она мне не мешает, а дает силы. Не злись я так сильно, давно бы руки опустила. Ну, ты поможешь?
— Конечно. Что еще ты хочешь?
— Что я хочу?
Я поцеловала его в кончик носа и, встав, направилась к стойке. Привычно усевшись на нее, я заиграла что-то нежное.
Катинка танцевала, зажигая в людях настоящий огонь. Цветастый платок то там то здесь расцветал яркими маками. Музыка звучала, унося обоих куда-то далеко, где звучала только она, где танцевала только она. Хрупкое тело девушки извивалось под ритмами моих пальцев касающихся струн. Все быстрей и быстрей… Пока не лопнула струна, пока не осела на пол Катинка.
Выпив залпом сразу пол кружки чего-то горького стоящего рядом, я с трудом перевела дух.
А танцовщица все никак не могла встать, так подгибались ее сведенные от напряжения ноги. Да, загнала я бедняжку. К ней подошел Заквиэль и осторожно поднял на руки, предотвратив все попытки сопротивления ласковым шиканьем.
Он умница. И он слишком много разбередил своими словами.
Внутри привычно жгла боль.
Я вдруг вспомнила, как ночи напролет лежала в своей огромной постели, и тихо плакала от одиночества и любви к кому-то кто вошел в мою жизнь, всего на несколько часов, обрекая на ночи без него.
Как боролась за собственную жизнь, не мести ради мучительно выправляясь от тяжелых ранений, а ради слов, пришедших на предпоследнем ударе сердца — «не умирай, любимая».
Как любила и ненавидела. И снова любила.
Как всепоглощающе боялась. Его слов, его угроз, его опасной страсти, его любви. Его самого.
Я вспоминала, как глубоко смотрела в синие глаза другого.
И даже не замечала, как текут по щекам соленые слезы, а пальцы сами играют мелодию…
Широкие лиловые глаза неотрывно смотрят на юного менестреля, а на лице отражается понимание.
— Ты ведь знаешь, почему она бывает такой, — посмотрела на него сидящая на коленях девушка. — И почему плачет по ночам.
— Знаю. И никогда этого не прощу. Что же мы с ней сделали! Что он с ней сделал!
Когда приступ жалости к себе прошел, я сыграла еще что-то залихватское, а потом и совсем разошлась.
Встав на стойку, я пьяно улыбнулась и запела строки, возникшие прямо на месте.
