на кухне и, кажется, тонкие полоски вяленого мяса.
— А ты представь, что есть… с такой физией тебя только пожалеть и приголубить. А это неправильный подход. Женщинам только дай повод приголубить кого-нибудь, так они вусмерть заголубят и будешь тогда…
На загривке братец просто поставил шерсть дыбом и сбрызнул алой краской из чьей-то косметички. Правда, краска оказалась с блестками, что несколько не соответствовало грозному образу, но…
— Руку убери. Челюсть вперед. Брови сведи, будто ты думаешь о чем-то… важном.
Нкрума думал.
Например о том, как получилось, что младшенький опять его уговорил на этакое безумие?
И дубину, главное, приволок…
Для устрашения.
— Может, брови выщипать?
— Я тебе хвост выщипаю! — рявкнул Нкрума и на всякий случай дубиной замахнулся. Правда, младшенький сумел увернуться и даже язык показал.
— Вот… так и держись. Нет, погоди… шкуру на плечо… и еще вот…
Он вытащил из сумки связку ожерелий.
— Ты что, в семейную сокровищницу заглянул?
— Ай, да кому она нужна… по шкатулкам пошарился. Что? Мы же временно и для дела. Потом вернешь… как тебе вот это? — он вытянул из связки массивную цепь, украшенную плоскими медальонами. Для шеи Нкрума цепь оказалась коротковата.
— Задушишь, — просипел он.
— Терпи, — брат добавил еще пару цепочек, связав их между собой. Накинул. Отошел. — Может, серег добавим?
Нкрума поспешно прижал уши к голове. Жертвовать их целостностью он не был готов даже для дела. В конце концов, и без ушей хватит.
— Ладно, как знаешь… погоди…
Щек коснулась пуховка.
И Нкрума чихнул.
— Вот теперь ты красавец…
В этом Нкрума крепко сомневался и, говоря по правде, всерьез подумывал о том, чтобы переодеться… он еще успеет, если…
…тонкий звук потревоженной границы полоснул по нервам.
Не успеет.
— Иди, — братец поспешно запихал остатки драгоценностей под кресло. — Тебя ждет твоя судьба!
Этого Нкрума и опасался.
Он вышел на террасу — и конечно, проклятая повязка затрещала и сползла еще ниже, обнажив и шрам на животе.
Если не двигаться…
— Морду сделать не забудь! — крикнул в спину брат.
Морду.
Дубину.
Забудешь тут… и грива чешется… и щеки зудят от этой блестящей заразы, которую на них нанесли. А шею и вовсе стиснуло так, что ни вдохнуть, ни выдохнуть. Он застыл, закинув дубину на плечо, втайне надеясь, что вид его впечатлит будущую невесту, кем бы она ни была, должным образом.
Гравилет мягко опустился на площадку.
Треснула скорлупа защитной оболочки, вытянулась, образуя гладкий трап. И по нему, согласно обычаю, спустилась невеста.
И Нкрума выдохнул с изрядным облегчением: он не забыл указать пол, а что до расы, то ни хитина, ни ложноножек у невесты не наблюдалось.
Это радовало.
В остальном… она была крошечной.
Хрупкой.
И храброй.
Она шла босиком, не задумываясь ни о песчаных осах, ни о скорпионах, которые повадились вить гнезда в тени дома. И странный наряд ее алым своим цветом предупреждал о ядовитости.
Нкрума встряхнул головой.
Пригнулся, когда девушка подошла поближе, и зарычал.
— Будешь кусаться, — сказала она, подбирая край ритуального одеяния, которое зачем-то водрузила на голову, — маме пожалуюсь.
Это было нечестно.
Нкрума так и хотел сказать, но тут ощутил, что по ноге его что-то ползет.
Мелкое.
Шустрое и… не скорпион, у них не хватало сил пробить толстую его шкуру, а вот песчаная сороконожка ядовито-желтого окраса взобралась к самому колену.
Нкрума отпрыгнул в сторону, дернув ногой, что было глупо, это он понял, когда жвалы насекомого впились в тонкую кожу под коленной чашечкой. Обожгло болью, и он взвыл, крутанулся, когтями пытаясь смахнуть треклятое насекомое. Дубина, съехав с плеча, ударила по ступне…
…многоножка попыталась вывернуться из когтей.
…а яд ее вызвал мелкие судороги.
…и в довершение его позора набедренная повязка-таки лопнула и съехала на колени.
Я ждала… вот не знаю, чего ждала.
Того, что меня похлопают по плечу и скажут, мол, Агния, хорошо держишься, но давай мы тебя домой отправим? Я бы согласилась, и мы бы разошлись к обоюдной радости.
Я им не нравилась.
Ни свекрови, которая разглядывала меня с интересом юного вивисектора, ни прочим… их даже представить не удосужились…
Рослые.
Тонкие. Почти с человеческими чертами лица, только все равно чужие. Они сидели ровненько, сложив ручки на коленках, сияя золотом и каменьями… переглядывались этак, с сочувствием и пониманием. А главное, сочувствовали отнюдь не мне.
