Невеста Темного принца

расслабиться.
— Что с ней?
— Место раны и пострадавшие ткани поражены каким-то сильными токсином, — пробормотал мужчина. Должно быть, мой взгляд слишком дикий, раз он начал пятиться и бледнеть, словно пойманный с поличным преступник. – Мне жаль…
Ему жаль? Почему этот придурок говорит так, будто Нана…
— Мы бы могли попытаться спасти ребенка, но плод слишком мал.
Я вскинул руку, моля богов, чтобы он понял мой молчаливый приказ заткнуться, иначе я просто на хрен разорву его поганый рот. Мне нужна минута, чтобы собраться с мыслями. Кто-то в моем доме покушался на мою жену. Покушался ножом и ядом, как сраный средневековый ассасин. Очевидно, что у Наны просто не может быть таких врагов, значит, достать хотели меня. Тот, кто это сделал, знал, что ему не подобраться к луннику, поэтому сделал то, что убило меня прямой наводкой в сердце – ранил то, что дороже всего. Я невольно прижал руку к груди, посмотрел на пальцы, почти уверенный, что увижу там кровь. Больно, словно в меня разрядила обойму из револьвера.
— Они должны жить. – Я не узнал собственный голос в сухом мертвом рокоте. – Никаких других вариантов быть не может. Делайте все, что необходимо, деньги не имеют значения. Врачи, медикаменты, оборудование – все, что потребуется. У меня есть самолет, я могу в считанные часы доставить жену в любую точку вселенной.
— Боюсь, госпожа Шад’Арэн слишком слаба, чтобы выдержать подобную транспортировку. Кроме того, ее состояние нестабильно. Я бы не рекомендовал тревожить ее. – Доктор потер переносицу, сделал еще один шаг от меня. Чего он боится? Какую еще хрень собирается сказать, избегая смотреть мне в глаза. – Послушайте, господин Шад’Арэн, я всего лишь пытаюсь сказать, что вам лучше не покидать больницу… надолго.
Я хотел его убить. Просто схватить за глотку и сжимать в кулаке до тех пор, пока кожа не обуглится до костей, и тонкий позвоночник не треснет, как соломинка. Я даже руку поднял, чтобы совершить задуманное, не видя за плечами ни единой причины сдерживаться. К чему это, если ублюдок только что сказал, что мое сердце вот-вот превратиться в мертвый кусок плоти.
— Р’ран, не надо.
Я медленно, с трудом разбирая голос, повернулся на каблуках.
— Что ты здесь делаешь? – спросил Лэрса, разглядывая его инвалидную коляску.
— Приехал вслед за «неотложкой».
— Ты здесь не нужен. Убирайся.
Брат мотнул головой, жестко ухватился за подлокотники своего «автомобиля». Если бы он стоял на своих ногах, я бы вышиб ему мозги, сделал так, чтобы в его теле не осталось ни единой целой кости. Я просто его ненавидел. Хотя, нет – я ненавидел весь мир, а Лэрс был лишь частью этого мира.
— Пришли полицейские, Р’ран. Они хотят задать пару вопросов.
— Пусть идут в жопу, — бросил я.
Мне не нужны полицейские, мне не нужен закон и справедливость. Мне нужны моя жена и мой сын, живые и здоровые, а потом, когда их жизням ничто не будет угрожать, я узнаю, кто это сделал и совершу месть. В таком виде, чтобы после ее завершения моя черная душа испытала пресыщение от причиненных боли и страданий.
Я растолкал медсестер, которые пытались помешать мне войти в палату к Нане. Я их расшвырял, как тряпичных кукол, и предупредил, что в следующий раз, когда кому-то в голову придет «блестящая идея» встать между мной и моим сокровищем, я не буду таким лояльным. Нана была всем хорошим, что жило во мне, и до те пор, пока она не придет в себя, я буду упиваться злостью, ненавистью и вседозволенностью.
Она лежала на кровати, белая, как мел. Хрупкая, тонкая и совершенно неподвижная в окружении огромных мигающих аппаратов, утыканная трубками, под аппаратом искусственного дыхания. Ноги словно приросли к полу: я хотел подойти к ней, хотел сделать хоть что-то, чтобы моя Шпилька знала, что я рядом и никуда не уйду. Но я стоял, как истукан, чувствуя себя нарушителем спокойствия огромного живого механизма, в чей плен попала моя малышка. И одно неверное движение активизирует его желание отобрать ее у меня навсегда.
И я как никогда ясно понимал, что вся моя жизнь – мишура. Обертки от несуществующих конфет, ценники на бесполезных вещах. И единственное настоящее, что в ней есть – Шпилька. Моя жена. Моя женщина. И наш сын, который – я это чувствовал – отчаянно борется за жизнь.
— Шпилька? – позвал я, чувствуя себя полным болваном, потому что впервые в жизни мне хотелось верить в чудеса. Хотелось, чтобы одно случилось со мной, чтобы Нана открыла глаза, выплюнула изо рта трубку с кислородом, улыбнулась и сказала, что мы будем вместе всю жизнь. – Нана, открой глаза. Слышишь? Я тебе приказываю. Ты моя, ты должна подчиняться.
Она даже не пошевелилась, и отчаяние накрыло меня с головой. Шатаясь, словно пьяный, я подошел к кровати,