Нежная дикарка

час Келси начало казаться, что она перенеслась в далекое прошлое и присутствует на средневековом пиршестве.
— Нравится? — Маршалл придвинулся и, обняв рукой за плечи, привлек ее к себе. Ее охватило невыразимое блаженство, а когда он ласково коснулся губами ее волос, она подумала, что этот день, начавшийся так ужасно, далеко не самый худший в ее жизни.
В конце зала Жайме, старший сын Энрике, запел, аккомпанируя себе на гитаре, протяжную, заунывную песню, а когда его сестра стала разносить дымящиеся куски мяса и ломти свежего хлеба, а также мисочки с овощами и соусами, Энрике снова наполнил их кувшин вином. Принявшись за еду, Келси слегка отодвинулась, и Маршалл приподнял ее голову за подбородок.
— Крыша едет, правда? — беззаботным тоном спросил он, быстро целуя ее в губы крепким поцелуем, она молча кивнула, и тогда он снова ее поцеловал — на этот раз поцелуй затянулся надолго. — Ешь, девочка! — В его глазах снова появился блеск, отсутствовавший всю вторую половину дня, с самого разговора в ресторане, и чем дольше они сидели, тем крепче прижимал он ее к себе, пока она не услышала его сердце, бьющееся в такт со своим, и ей не показалось, что она тонет в свежем, бодрящем запахе его одеколона.
Вскоре после полуночи посетители начали расходиться, и Маршалл, наклонившись, шепнул ей на ухо: “Пора уходить, Келси. Нам далеко добираться”. Чувствовалось, что ему, как и ей, не хочется покидать дом Энрике с его особой чарующей атмосферой, и она недовольно пошевелилась в его объятиях: до чего же ей хотелось, чтобы это блаженство никогда не кончалось. Здесь на несколько коротких, но восхитительных часов время остановилось. Там, за воротами, снова навалятся проблемы и переживания, а она хотела, чтобы Маршалл все так же прижимал ее к себе, а она чувствовала все линии его великолепного тела и знала, что пусть ненадолго, но все его помыслы — только о ней.
Когда они прощались с Энрике и Амалией, та сунула Келси в руку маленькую куклу, искусно вырезанную из дерева.
— Тебе, — запинаясь сказала она на ломаном английском. — Чтобы сделай большой сильный дети с твой мужчина.
— Спасибо. — Келси не знала, куда деться от смущения, а Маршалл стоял рядом и весь трясся от с трудом сдерживаемого смеха. Едва они сели в машину, она, все еще пунцовая от смущения, потребовала у него объяснений. — Что это такое? — холодно спросила она.
— По-моему, это амулет, дарующий женщине плодовитость, — спокойно ответил Маршалл, хотя легкая дрожь в голосе выдавала, что его по-прежнему разбирает смех. — Амалия воспитана в старых традициях. Ее подарок ничего не означает. Она думала, что оказывает тебе любезность.
— И выходит, она ошибалась? — Едва он напомнил ей, что все это — фарс, лишенный какой-либо реальной основы, как ей очень захотелось разбить куклу о переднюю панель “рейндж-ровера”, а то, что Маршалла подарок Амалии, сделанный от чистого сердца, явно позабавил, еще больше усугубляло ее боль и гнев. Все это для него только шутка, а она — просто игрушка в его руках!
— Ну-ну, в чем дело? — Он уже было завел двигатель, но, повернувшись и увидев написанное на ее побледневшем лице возмущение, снова заглушил. — Амалия не хотела тебя обидеть. В этих захолустных селениях многодетность по-прежнему считают главным признаком женственности. Не думай, она и в мыслях не имела тебя оскорбить.
Келси смотрела на его озабоченное лицо, а в ее голове роились горестные мысли. “Неужели ты не понимаешь, что я бы отдала все на свете за то, чтобы родить тебе детей? — думала она, а глаза ее пылали гневным огнем. — Неужели ты не видишь, что все это меня просто рвет на части? Неужели тебе все равно?»
— Знаю, — холодно сказала она вслух, нечеловеческим усилием заставив свой голос не выдать внутренней дрожи. — Только не кажется ли тебе, что в данной ситуации, учитывая, что я не намерена делить с тобой ни постели, ни жизни, этот подарок, скажем так, несколько неуместен? — Фраза вышла более резкой и жесткой, чем она хотела, но, увидев, как выражение озабоченности исчезло с его лица и оно окаменело, она поняла, что ей это приятно — да, она хотела причинить ему боль, хотела, чтобы ему стало не до веселья. Как только он посмел смеяться над ней? Как посмел?!
— Возможно, ты права. — Он бросил на нее последний долгий взгляд и, не говоря больше ни слова, завел двигатель; лицо — ледяная маска, губы плотно сжаты.
Я его ненавижу, он мне противен. Эти две мысли крутились у нее в голове весь обратный путь, и стоило им подъехать к гостинице, она, прежде чем он успел пошевелиться, выскочила из машины, стремглав поднялась к себе в номер, так что он едва за ней поспевал, и, отрывисто попрощавшись, хлопнула у него перед носом дверью.
Оглушенная своим горем,