Нежная дикарка

с небольшим.
— Мне очень жаль, но я не каменный. — Он резко развернулся и направился к дороге, и все же она успела заметить, как по его лицу прошла судорога, выдававшая испытываемые им муки неудовлетворенного желания.
Когда через четыре дня Маршалл покидал Португалию, она уезжала с ним. С того дня, когда она согласилась выйти за него замуж, он держал ее на почтительном расстоянии, и, хотя сердце у нее от этого не раз сжималось, в глубине души она чувствовала облегчение. Ей все чаше и чаще начинало казаться, что она попала на огромную американскую горку и летит по ней куда-то навстречу неизвестности.
Если бы я только могла держаться так же холодно и отчужденно, как он, не раз печально думала Келси, когда видела, как его глаза глядят будто куда-то сквозь нее. В тот день в долине она бросила ему в лицо чистую правду. Она его абсолютно не понимала, а ей этого так хотелось. Между тем от него веяло таким холодом, что казалось, он сделан из камня. Однако ей было известно, что на самом деле он совсем другой. По ночам, когда она без конца ворочалась в гостиничной постели, эта мысль не прибавляла ей спокойствия. Да, она знала — его сердце похоронено вместе с его женой, и она уже начала сомневаться, оставит ли его когда-нибудь призрак Лоры.
В аэропорт их отвез Пирес, преисполненный благодарности к Маршаллу и необычайно гордый произошедшим прошлой ночью прибавлением в своем семействе.
— Два мальчика, — едва приехав, сообщил он им, лучась улыбкой. — Во какие… — Он развел руки на величину небольшого бегемотика, и Маршалл снисходительно улыбнулся, а потом, полуобернувшись, незаметно подмигнул Келси. Это был его первый естественный жест за последние дни, и ее сердце так и подпрыгнуло. — Знаешь, как зовут первого? — продолжал Пирес, растягивая рот в улыбке от уха до уха. — Маршалл!! — Он, видимо, считал это большой честью.
— Ну и имечко навьючили на бедного пацана, — саркастически усмехнулся Маршалл в сторону Келси, едва Пирес ушел отнести чемоданы в машину.
«Маршалл? Навьючили?»
— Что ж, тебе это имя не повредило, — спокойно сказала она, глядя в его красивое лицо. — И оно, должно быть, нравилось твоим родителям.
— Об этом мы так никогда и не узнаем, — невозмутимо заметил он, беря ее под руку и ведя через вестибюль гостиницы на воздух, под ослепительное солнце. — Когда мне было всего несколько часов от роду, меня подкинули на ступеньки сиротского приюта, и следов моей матери так и не удалось отыскать. В это время по телевизору в комнате няни шел фильм про войну, в котором главным героем был маршал. Отсюда и имя — жаль только, что она не знала, как оно пишется!
Она пристально вгляделась в его бесстрастное лицо; потрясение мешало ей превратить сказанное в шутку, которая была бы тактичной. Что за начало жизни! Как это на него повлияло? Ей вдруг безумно захотелось протянуть руки, пригнул” к себе его черноволосую голову и прошептать слова любви и нежности, которых он был лишен, будучи ребенком.
— Тебя усыновили? — Она старалась говорить спокойно, понимая, что любое проявление чувств может его смутить.
— Нет. — Он издал резкий, отрывистый смешок. — В детстве я был тот еще бузотер. — Они уже подходили к машине, когда он скосил глаза в ее сторону, чтобы оценить произведенное на нее впечатление. — Зловещий знак судьбы?
— Ты просто читаешь мои мысли, — беспечным тоном согласилась она, стараясь, чтобы ее лицо не выдало сострадания, и была вознаграждена мимолетной улыбкой, которой он ее одарил, подсаживая в машину.
Англия встретила их дождем и пронизывающим холодом, и когда “мерседес” Маршалла, который пригнал в аэропорт Хитроу его шофер, величественно пробивался сквозь вечерние заторы, Келси в который уже раз с момента своего появления на свет задумалась над тем, как власть денег облегчает жизнь.
— Ты не хочешь пожить у меня пару дней, пока мы не запасем тебе продуктов и тому подобное? — внезапно спросил Маршалл, когда они подкатили к ее дому. Лондон с его тусклым освещением и потоками дождя казался ужасно грязным и закопченным после солнечного буйства красок, из которого они только что вынырнули.
— Нет! — Она ответила так быстро и с такой страстью, что ей пришлось прикусить язык, едва она увидела, как на его лице появляется знакомая маска холодной отрешенности. — Нет, спасибо, — добавила она вежливее. — У меня впереди столько всего, нужно поскорее приниматься за дела. — Но было уже поздно. Тайная нить, ненадолго связавшая их после его рассказа о своем детстве, оборвалась, и, подняв багаж к ней в квартиру, он поспешил откланяться, как если бы тяготился ее обществом.
В тот же вечер она позвонила матери, чтобы сообщить, что через пять недель ее единственная дочь выходит