Нифельшни из Хаоса

— Ты — жалкая частичка моих планов, Тринадцатая. И я, пожалуй, все-таки тобой пожертвую.
— Плевать, — ответила Марори, гаснущим взглядом наблюдая, как кровь из ее израненного тела тянется вверх, превращается в тонкие ручейки, сливается с искристыми Нитями Хаоса. — Крэйл тебя все равно убьет.
— Ты этого все равно не увидишь, — выплюнула Темная и вдруг подняла голову, настороженно прислушиваясь.
«Я с тобой, — громыхнуло в ушах знакомое обещание. — И я пойду с тобой до конца»
Сатис?
Марори приоткрыла глаза, пытаясь рассмотреть его сквозь алую пелену, но не смогла. Шум в голове все нарастал, где-то вдалеке шипела Темная, а тело медленно деревенело.
«Сатис, если ты здесь, помоги Хель».
Вероятно, он ее не услышал, потому что и свои собственные слова Марори с трудом смогла разобрать — каждый звук тонул в грохоте схлестнувшихся рыка и злобного вопля.
— Мар! — Кто-то схватил ее за руку, потянул вверх и заставил встать на ноги. — Смотри!
Каменные статуи одна за другой покрывались мелкой сеткой трещин, которые расползались и становись все больше и глубже. Ее собственная кровь, зажегшая Нити Хаоса, пронзала каждое окаменевшее существо и словно странное первобытное волшебство заставляло его скорлупу распадаться, стать прахом, чтобы выпустить на свободу заточенного внутри монстра. И эта вакханалия нарастала, набирала силу, как стихия, которую не остановить. Даже не-мертвые, которые только что чуть не сожрали их с Хель, теперь как-то странно топтались на месте, все больше поглядывая на свою Темную хозяйку.
— Ты не можешь, — прошипела Крээли, потянулась вперед, но напоролась на раскаленную Нить и с громким визгом одернула руку. Часть ее пальца упала на землю, из обрубка толчками выплескивалась черная жижа. — Ты не можешь быть такой сильной! Ты всего лишь подделка!
— Как и ты, — улыбаясь сквозь боль, ответила Марори. — Только я не бессердечная подделка и буду бороться до конца за то, во что верю.
— Они сожрут тебя прежде, чем ты успеешь что-то предпринять.
— Мне все равно, что ты думаешь и как считаешь, Темная. Главное, что думаю и считаю я, и тот, кто придет на мое место, если я сдохну.
— Так я тебе и разрешила, — фыркнула Хель и потихоньку застонала, прижимая к боку свободную руку. Ей тоже крепко досталось, и тонкая каменная игла, которая торчала правее живота, скорее всего, убила бы ее на месте, будь она чуть более человеком.
Темная издала яростный крик, в котором Марори послышалась последняя отчаянная попытка переиграть исход поединка в свою пользу. Не-мертвые неуверенно поползли вперед. Марори прикрыла лицо рукой, мысленно позвала Сатиса, почти уверенная, что он снова не отзовется.
Тишина.
Первые голодные твари с разбега налетели на невидимую паутину Нитей Хаоса — и легко прошли сквозь нее, словно мясо через решетку мясорубки. Первые даже не успели понять, что произошло и почему вместо того, чтобы, наконец, вцепиться в глотку желанной добыче, их тела медленно оседают на землю. Один, второй, пятый. Десяток за десятком, они превращались в мелко нашинкованную груду гнилой зловонной плоти, пока, наконец, напирающие сзади не остановились.
— Разорвите ее! — бесновалась Темная и в приступе бессильной злобы смахнула группу не-мертвых прямо в сторону Марори.
Их тела умножили гору плоти по ту сторону невидимой преграды.
— Понятия не имею, что ты сделала, сестренка, но это невероятно круто. — Хель потянула было за каменный осколок в боку, но передумала. — Я даже начинаю верить, что мы выберемся отсюда живыми.
Марори не знала, что на это ответить, потому что все происходящее казалось сном, в котором она больше не была беспомощной девочкой, которая пришла в Дра’Мор, боясь собственной тени. В этом сне она стала сильной злой Тринадцатой, которая, наконец, примирилась со своими демонами, нашла искру тепла и прощения для себя самой и смогла защитить тех, кто не мог защититься сам.
— Наследница Хаоса, — сказала высокая фигура, идущая прямо на нее в клубах красной пыли. — Вот кем ты стала теперь.
Это был ее Сатис. Все такой же огромный и эбонитово-черный, как самое злое проклятие. Такой же — и не такой… С каждым шагом он неудержимо менялся, сбрасывал с себя уродливую шелуху трехсотлетней скверны, которая давным-давно отравила неупокоенную душу славного воина и превратила его в жестокую тварь, алчущую крови, не знающую ни жалости, ни любви.
— Сатис… — Марори хотела протянуть руку, но та беспомощной плетью так и осталась болтаться вдоль тела. — Мой Сатис.
Исчезла шакалья голова, исчезли уродливые наросты и шипы, лицо порождения медленно обрело черты проклятокровного, облаченного в тяжелую