Нимфа в камуфляже

пытались заживо сжечь ее внучку. А это неминуемая казнь. И они уходили, а я все кричала и кричала… Тогда один развернулся и бросил в вопящего от страха ребенка камень, выкрикнув:
— Заткнись ты, без тебя тошно!
Камень пролетел мимо, а я впервые осознала, что мир не так прекрасен, как любила повторять мама, и закричала тоже, что остальные:
— Будьте вы прокляты! — первые слова ненависти в моей жизни.
А потом я скрывалась вместе няней моей младшей сестры в подвалах замка от обозленных слуг, которые считали, что заразу принес мой отец, и пытались хоть на ком-то из «проклятой семейки» выместить свою боль. Затем пришел голод, и я узнала, что запеченная в углях крыса может быть не хуже жаркого из ягненка… только ее поймать труднее.
Но вот голоса с верху стали доноситься все реже и реже, и добрая няня Янара однажды не проснулась, оставшись лежать окоченелой. Я вылезла на поверхность. В живых не осталось никого… Только я, несколько собак, которым удалось перехитрить голодающих людей, и вороны…
Как я тогда не сошла с ума и дождалась отряд, присланный бабушкой? Не знаю… Бабуля молодец, не получив от сына весточку в течение месяца, она забила тревогу, которую сумела передать своей сестре.
Отряд прибыл слишком поздно, и открывшаяся их взору картина заставила содрогнуться даже видавших многое в своей жизни вояк. Один из лейтенантов, который потом получил должность начальника стражи в бабушкином замке, до сих пор, когда напьется, рассказывает самый жуткий кошмар, в своей жизни… Вымерший замок, горы трупов с выклеванными глазами на улице, трупы в щелях стен, люди пытались выбраться и застряли, раскачивающиеся висельники, те, кто не смогли пережить такую участь, мертвые матери, прижимавшие к себе окоченелых младенцев и… восьмилетняя девочка в рваной рубахе и шубейки деловито копающая могилы.
— Здравствуете, уважаемые… — голос звучит ровно и безжизненно. — Вы не поможете мне. Я одна не справляюсь… — протягиваю лопату, черенок которой покрыт засохшей кровью, от лопнувших мозолей.
Один из рыцарей идет ко мне.
— Командир! — окликает его в ужасе другой. — Не подходите, она наверняка заражена!
— Иди на х…!- огрызается на него первый. — У меня дочь чуть постарше… Не бойся, маленькая, ты дочь князя Искандера Лацского?… Ты очень похожа на него. Нас прислала твоя бабушка.
Лопата падает из рук, и я начинаю плакать, потом слезы переходят в истерику. Он окутывает меня своим плащом, берет на руки и несет к лошади. Кто-то с криком шарахается прочь, кто-то остается на месте.
Меня везут в Старьгород, к бабуле и кажется все ужасы закончились… Но ночь за ночью все повторяется… Я просыпаюсь от собственных криков и захлебываясь в слезах. Меня осматривают лучшие целители и маги, не находят никаких болезней кроме нервного срыва и рекомендуют отдых. Бабуля забирает меня и едет в Логао, к морю, на целый год. Потом мы возвращаемся, и ко мне приставляют охрану, моих первых настоящих друзей.
Я считала их друзьями, с тех пор как меня вынесли из омертвевшего дома, «мои рыцари» всегда была со мной. Учили сидеть в седле, различать ядовитые растения, бросать ножи, играть в карты, петь неприличные песни… Они учили меня заживо жить… Учили, как могли. Бабуля не мешала, она видела, как ребенок начинает оживать, смеяться, шалить и была благодарна за это.
Охрана у меня была элитная, по личной просьбе королевы орден «Святого Пламени» выделил лучших мечников. Но против женского коварства не помогли ни сила, ни опыт…
Я плохо помню, что происходило у того проклятого верстового столба, страх и воспоминания из прошлого сковали меня, но в память врезался зомби обгладывающий руку, которая еще два часа назад вырезала мне свистульку. И насмешливый голос моей гувернантки:
— Как видите, княжна, не все в жизни решает происхождение!
А потом боль… и зомби, бывший когда-то женщиной, вырывавший кусок мяса из моего плеча.
Я знаю, что именно тогда и появилась моя седая прядь. И тогда же, перед тем как странное свечение вырвало меня из того кошмара, я решила — все хватит, больше никому из близких погибнуть не дам и себя истязать не позволю.
Я храню камень, брошенный в меня четырнадцать лет назад (три деревни, мужики из которых заколачивали ворота, все равно вымерли от чумы), как напоминание, что мир вокруг жесток. Я храню верстовой обгрызенный столб, как напоминание о том, что титул не обеспечивает безопасность и благоденствие. Я храню белый в бурых разводах веер, как первое подтверждение исполненной клятвы. И, наконец, я храню детскую деревянную свистульку, как напоминание о незаконченном деле, и знаю, что еще встречусь с Sakee-гувернанткой. Пока не встречусь — не умру!
Так что,